10 заметок с тегом

наука

Что нужно знать об утопии и гетеротопии

Слово «утопия» традиционно ассоциируется у нас с именами Замятина, Платонова, Булгакова, Хаксли, Оруэлла и др. писателей. На самом деле этих имен куда больше: вспоминаем утопические проекты Вл. Соловьева, Тейяра де Шардена, Н. Федорова и др. Если заглянем глубже, то назовем Платона, Т. Мора, Т. Кампанеллу, У. Морриса и др. Всматриваясь в историю утопии, мы уже по именам видим, что ее происхождение связано с западной культурой. Мир будущего — то сияющий радостью, то обнаруживающий свою кровавую катастрофичность — рождал особую культуру утопии.

Исследованию сущности утопии посвящено множество работ. Назовем только некоторые из них:

  • Батракова С. Искусство и утопия: Из истории западной живописи. М., 1990;
  • Морсон Г. Границы жанра // Утопия и утопическое мышление: антология зарубежной литературы. М.: Прогресс, 1991. С. 233—251;
  • Фрейденберг О. М. Утопия // Вопросы философии. 1990. № 5;
  • Шацкий Е. Утопия и традиция. М., 1990;
  • Шестаков В. П. Эсхатология и утопия. М., 1995;
  • Штекли А. Э. Утопия и социализм. М., 1993.

Утопические фантазии зачастую граничат с фантастикой. Вопрос об их различии довольно непростой. Считается, что фантастика является частью утопической литературы, а точнее, одним из ее направлений, у первоистока которого стоят фантастические произведения Уэллса.

Еще сложнее соотнести утопию, антиутопию и сатиру. Если утопия конструирует желанный образ будущего мира, то сатира, пользуясь гротеском, пародией и другими приемами, вызывает у читателя смех, который развенчивает этот образ мира, тем самым сближаясь по своей идейной направленности с антиутопией. Говорить об этих различиях сложно еще и потому, что сатира является также самостоятельной художественной системой, глубоко укорененной в творчестве Рабле, Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Свифта и др. Как тут быть? Например, романы К. Воннегута можно определить одновременно и как антиутопические, и как сатирические.

Наконец, нам трудно отделить утопию от сказки. Достаточно вспомнить сказочные миры Дж. Толкиена. Утопия и сказка схожи потаенной мечтой о справедливом мироустройстве. Для понимания сущности этой взаимосвязи важно замечание Д. Медриша:

Сказка — веками выработанная жанровая форма, идеально приспособленная для выражения утопических представлений о жизни. Естественно, когда литература обращается к социальной утопии, она оказывается в той или иной мере «сказочной».

Медриш Д. Н. Путешествие в Лукоморье. Сказки Пушкина и народная культура. Волгоград, 1992. С. 14.

Отправной точкой в понимании утопии является этимология слова: u-topos — место, которого нет (по некоторым источникам, у слова могла быть древнегреческая приставка εὖ — «благо», а не οὐ — «нет»). И тут мы неизбежно начинаем понимать, что утопия и антиутопия представляют собой целую систему мышления и лишь в меньшей степени могут называться литературными жанрами.

Так, Х. Гюнтер, рассматривая жанровые проблемы утопии и «Чевенгур» А. Платонова, справедливо отметил, что в связи с «пространственным» пониманием утопию можно свести к двум моделям: «город» и «сад». Вспомним знаменитые города: Новый Иерусалим в Апокалипсисе; основанный царем Утопом город Амарот в произведении Т. Мора; город Солнца Т. Кампанеллы; «Новая Атлантида» Ф. Бэкона и др. Сравнивая город и сад, исследователь пишет:

Если в городской утопии в центре внимания находится общественно-государственный, технико-цивилизаторский аспекты жизни, то утопия-сад отводит это место непринужденной семейной жизни в кругу близких и исконной близости человека к природе.

Гюнтер Х. Жанровые проблемы утопии и «Чевенгур» А. Платонова // Утопия и утопическое мышление: антология зарубежной литературы. М.: Прогресс, 1991. С. 253.

Сад, в свою очередь, близок идиллии.

Roelant Savery «The Paradise»

Получается, что город и сад — это пространственные модели утопии. Но они же могут выступать и как временные фазы, включенные в смену эпох. Тут возможны две временны́х модели. Первая обращена назад (в терминологии М. М. Бахтина называется «исторической инверсией»): есть идеальное состояние мира, который в процессе своего развития приходит к деградации, ухудшению. Золотой век сменяется Серебряным, и чем дальше, тем хуже. Вторая временна́я модель обращена в будущее и основана на идее развития: Золотой век «переносится» в конец истории. Эти модели времени в утопии противоречат романному времени. Мы привыкли, что в романе время линейно, непрерывно, необратимо (вспомните любой роман, например, «Анну Каренину» Л. Толстого). Утопия же дает нам совершенно иную модель времени: в ней время рано или поздно останавливается, история прекращает свое движение — читатель оказывается погружен в «конечный пункт» исторического развития, который и является идеальным будущим.

Утопия находится в глубочайшей взаимосвязи с антиутопией. Трудно найти чистый образец утопии или антиутопии. Их диалектику хорошо ощутил немецкий поэт Ф. Гельдерлин: «Что всегда превращало государство в ад на земле, так это попытка человека сделать его земным раем». Антиутопия разоблачает возможность реализации утопии, зачастую прибегая к описанию ее результатов. В этом плане антиутопия, по замечанию Г. Морсон, является антижанром, т. е. пародирующим другие жанры. Например, роман Е. Замятина «Мы» представляет собой антиутопию, разоблачающую утопию. Исследователь отмечает, что этот роман во многом «развивает мотивы „Записок из подполья“ Достоевского и „Легенды о Великом Инквизиторе“, а „Записки“ и „Легенда“ в свою очередь соотносятся с „Кандидом“ Вольтера. Традиция, следовательно, представляет каждый текст как источник мотивов для позднейших произведений».

Мы уже сказали о том, что утопия — это местоположение без реального места. Но как быть, если мы имеем дело с реальным пространством без реального места? Представить такое довольно сложно.

М. Фуко в работе «Другие пространства. Гетеротопии» говорит о том, что осмысление пространства возможно только с учетом разницы между утопией и гетеротопией, делая особый акцент на том, что именно гетеротопия является «константой для всего человечества».

Сборник ПроектInternational. 2008. № 19. С. 175

Более того, «в мире нет ни одной культуры, которая не создавала бы гетеротопий». Какой же тип пространства таит в себе гетеротопия? Философ объясняет: «Гетеротопия может помещать в одном реальном месте несколько пространств, несколько местоположений, которые сами по себе несовместимы». Т. е. структура «другого пространства» представляет собой сложное полисемантическое образование. В него включается не только определенное пространство, но также и местоположения, или «отношения соседства между точками или элементами». Соприсутствие этих топосов, местоположений, «древовидных и решетчатых структур», зачастую несовместимых, позволяет противопоставить гетеротопию утопии. «Утопия, — пишет М. Фуко, — это местоположение без реального места». В отличие от утопии, гетеротопия представляет собой реальное пространство, демонстрирующее особые отношения с другими местоположениями.

Гетеротопия — это место, которое одновременно является «контрместоположением», реализованной утопией, «где реальные местоположения <…> одновременно и представлены, и опровергнуты, и перевернуты».

В качестве примера М. Фуко приводит зеркало. По его мнению, оно является одновременно и утопией, и гетеротопией. Зеркало — это «утопия, поскольку это место без места. В зеркале я себя вижу там, где меня нет — в несуществующем пространстве, которое виртуально открывается за плоскостью. <…> Но равно это и гетеротопия, поскольку зеркало реально существует и по отношению к месту, которое я занимаю, имеет своего рода возвратный эффект; именно благодаря зеркалу я начинаю воспринимать себя отсутствующим в месте, где я есть, ибо вижу себя там».

Кадр из фильма А. Тарковского «Зеркало»

М. Фуко приводит примеры пространств, которые являются гетеротопиями. Например, кинотеатр: на двумерном экране показываются трехмерные пространства.

Мы уже говорили выше об утопии сада. По мнению Фуко, с позиций нового мышления сад воспринимается скорее как гетеротопия. Сад — это уголок земли, фрагмент пространства, который одновременно вбирает в себя модель мира в его «символическом совершенстве». То есть перед нами одновременно и кусочек мира, и весь мир.

И кинотеатр, и сад являются гетеротопиями пространства. Этот список можно пополнить наиболее интересным примером — гетеротопией кладбища. Кладбище представляет собой гетеротопию, потому что оно связано с совокупностью местоположений в городе, обществе или деревне: ведь у каждого человека на кладбище похоронены родственники. Но если до XVIII века кладбище располагалось в центре города (рядом с церковью, т. е. в сакральном пространстве), то в XIX веке кладбище выносится за его (города) пределы. Отсюда зарождается мысль о «инаковости» мертвых, мертвые словно «заражают» живых, присутствие мертвых где-то поблизости является чем-то ненормальным. Постепенно кладбища вместо сакрального центра города превратились в отдельный самостоятельный «город», где у каждой семьи есть свой уголок земли.

М. Фуко утверждает, что кладбище является не только гетеротопией пространства, но также гетеротопией времени: это место являет собой смерть в ее длительности (здесь тела людей разрушаются и уничтожаются с течением времени). Есть и чистые гетеротопии времени. Например, музеи, библиотеки, архивы, которые накапливают время, сохраняют его.

Таинственен в этом плане образ корабля. Он представляет собой плавающее «место без места». Оно живет само по себе и движется по морю от одного порта к другому.


Простые вещи всегда оказываются куда более сложными. Как, например, и утопия, которую многие привыкли считать литературным жанром, обнаруживает массу вопросов, связанных с ее точным определением и нашей задумчивостью над ее местом в культуре. Прочерчивая зависимость между определением утопии и социальным мышлением, мы наталкиваемся на иные разновидности пространств, получившие название гетеротопий. При внимательном взгляде на оппозицию «утопия vs. гетеротопия» начинаешь видеть в этих двух пространствах нечто схожее, присущее глубинному механизму человеческой культуры.

Эта короткая заметка, разумеется, в силу своего формата, не претендует на полноту изложения. Мы обозначили лишь самые общие контуры серьезной научной проблемы. Такое изложение должно родить у читателя большое количество вопросов, над которыми важно задуматься. Если так и случилось, то вы сделали еще один шаг к осмысленному чтению литературных произведений.

2017   история   литература   наука   утопия

Что такое филология

Одно из самых точных и емких определений того, что такое филология (в частности, литература), дал, на мой взгляд, С. С. Аверинцев в статье «Филология» для Большой советской энциклопедии:

Содружество гуманитарных дисциплин — лингвистической, литературоведческой, исторической и др., изучающих историю и выясняющих сущность духовной культуры человечества через языковой и стилистический анализ письменных текстов.

Большая советская энциклопедия. Т. 27. С. 410—411.

Эта небольшая статья обязательна к прочтению любому человеку, который так или иначе связан с исследованием текста. С. С. Аверинцев в ней также сказал многое в ответ на современные попытки уничтожить фундаментальный статус филологической науки.

Для современности характерны устремления к формализации гуманитарного знания по образу и подобию математического и надежды на то, что т. о. не останется места для произвола и субъективности в анализе. Но в традиционной структуре Ф., при всей строгости её приёмов и трезвости её рабочей атмосферы, присутствует нечто, упорно противящееся подобным попыткам. Речь идёт о формах и средствах знания, достаточно инородных по отношению к т. н. научности — даже не об интуиции, а о «житейской мудрости», здравом смысле, знании людей, без чего невозможно то искусство понимать сказанное и написанное, каковым является Ф. Математически точные методы возможны лишь в периферийных областях Ф. и не затрагивают её сущности; Ф. едва ли станет когда-нибудь «точной» наукой. Филолог, разумеется, не имеет права на культивирование субъективности; но он не может и оградить себя заранее от риска субъективности надёжной стеной точных методов. Строгость и особая «точность» Ф. состоят в постоянном нравственно-интеллектуальном усилии, преодолевающем произвол и высвобождающем возможности человеческого понимания. Как служба понимания Ф. помогает выполнению одной из главных человеческих задач — понять другого человека (и др. культуру, др. эпоху), не превращая его ни в «исчислимую» вещь, ни в отражение собственных эмоций.

2017   Аверинцев   литература   наука

Вселенная человека: русский космизм

Важная и познавательная лекция А. Г. Гачевой о философии русского космизма. Записана при сотрудничестве с телестудией «Роскосмоса». Что, впрочем, и не удивительно. Ведь именно Н. Ф. Федоров, первый Гагарин, был человеком, предсказавшим и философски обосновавшим начало космической эры.

«Фет безглагольный» М. Л. Гаспарова

В статье «Фет безглагольный» М. Л. Гаспаров обратился к наиболее выразительной черте поэзии А. А. Фета и с помощью блестящего разбора нескольких его стихотворений показал смысл этой безглагольности. Вот эта небольшая статья (всего 10 страниц).

Гаспаров М. Л. Фет безглагольный. Композиция пространства, чувства и слова // Гаспаров М. Л. Избранные труды. Т. II. О стихах. М.: «Языки русской культуры», 1997. С. 21—32.

Все проходит, а работа остается

Борис Осипович Корман (1922—1983) — доктор филологических наук, профессор, теоретик литературы, создатель научного направления по изучению проблемы автора в художественной литературе, историк литературы, некрасовед… Но эта скромная заметка о его судьбе.

М. М. Бахтин открыл диалогизм как «бездонную воронку», мудро показал, что два — это «минимум жизни, минимум бытия». Б. О. Корман открыл теорию многоголосия, которая по масштабности вполне может быть понята как аналог бахтинского диалогизма.

В 2012 году в Ижевске вышла книга «Жизнь и судьба профессора Б. О. Кормана». Заметка представляет собой конспект-пересказ самых значительных, на наш взгляд, фактов.

В одной из лекций об «Евгении Онегине» Корман говорил о людях двух типов: первые воспитываются своей средой и затем становятся этой средой (Ольга); другие же, живя в этой среде, находят в себе силы противопоставить себя ей — внешне или хотя бы внутренне (Татьяна). Возможно, здесь Корман опирался не только на пушкинский роман, но и на свою собственную судьбу в желании внушить студентам и другие мысли, которые прямо сформулировать было нельзя.

Его взгляд на художественное произведение всегда обнаруживает нечто уникальное, загадочное. Так, в «Песни о Роланде» отважный Роланд и его войско погибли из-за предательства Ганелона, вступившего в сговор с маврами. Карл Великий устроил суд над Ганелоном. Тот подтверждает, что заодно с маврами выступил против Роланда, но вины в этом не видит. Он не нарушил своих обязанностей вассала, а Роланду отомстил за давнюю обиду. Странная логика, не так ли? Для нас это странная логика, а для Ганелона она не выглядит таковой, как и для нескольких судей: они говорят, что Ганелон в будущем будет и дальше усердно служить Карлу, а то, что вассалы воюют между собой — так и пускай. Карл не послушал этих судей. И тут тоже всё ясно: Ганелон — сторонник идеи безграничной вольности вассала (только в случае, если тот не выступают против сюзерена); Карл — сторонник идеи превосходства интересов государства перед человеческим сердцем. В итоге воля Карла торжествует и прославляется. Так в поэме сталкиваются люди и идеи. Но для Кормана это объяснение не является исчерпывающим. Что же тут не так?

Суд над Ганелоном

Если Ганелон осужден окончательно и бесповоротно, то почему он изображен с симпатией: бесстрашный, уверенный в себе, в своей правоте, без всяких сомнений в душе. Дело в том, что в поэме противоборствуют две взаимоисключающих системы сознания. Роланд погибает со славой, а Ганелон — с позором. Почему? Ведь его можно оправдать. По нормам рыцарского кодекса чести Ганелону нельзя было простить не только трусости, но и робости перед опасностью, но ведь он не повинен ни в первом, ни во втором! Предательство Ганелона, по рыцарским понятиям, — не преступление. Позорной делает гибель Ганелона «Песнь о Роланде». Отсюда — мысль о системе сознания, которой порой обладает художественное произведение в целом — краеугольный камень кормановской теории автора. Здесь и начинается заметка о Б. О. Кормане.


Корман родился в семье служащего. Отец был репрессирован, умер, когда сыну было 11 лет. Учебу на филологическом факультете Гомельского пединститута прервала Отечественная война. Корман был эвакуирован в Коканд, где работал по 12—14 часов ежедневно на строительстве сахарного завода (на фронт не взяли из-за плохого зрения). Опухший от истощения, он попал в больницу, в это время от голода умирает мать. Учебу Корман возобновил. Уже тогда событием для него стало чтение статей В. В. Виноградова «О „Пиковой даме“» и Л. Я. Гинзбург «К постановке проблемы реализма в пушкинской литературе». Корман пишет: «Много лет спустя, познакомившись с Лидией Яковлевной, я рассказывал ей, как встречал 1943 год: при коптилке читал ее статью, прихлебывая кипяток».

Лидия Яковлевна Гинзбург (1902—1990)

Во всех воспоминаниях о Кормане говорится о том, что он был интеллигентом, по природе человеком нелюдимым, малоконтактным, но эти особенности он преодолел. Он очень легко сходился с людьми, которые нуждались в его помощи и труднее с теми, кто мог бы ему в чем-то помочь. Но где бы он ни работал, у него всегда было много недоброжелателей и даже врагов. Главным образом, среди власть имущих.

В 1940-м году вождь народов решил платить стипендию только тем студентам, кто получал не менее две трети отличных оценок, остальные — «четверки». На экзамене по военном делу Корману задали вопрос: «Сколько комсомольцев погибло во время гражданской войны?». Он не знал ответа, и ему поставили «тройку», а значит, лишили стипендии на семестр. Он не мог нанести такого удара по семейному бюджету и устроился на вечернюю работу в библиотеку, ничего не говоря матери. Благодаря этому он исправно приносил деньги семье.

1944—1947 — годы аспирантуры. Параллельно с кандидатской диссертацией он писал докторскую своему научному руководителю, преподавал зарубежную литературу. Был уволен по обвинению в «антипатриотизме», лишен комнаты в общежитии, где проживал с женой, малолетним сыном и родственниками жены (10 лет спустя это станет причиной полной утраты им зрения).

В 1947 году проходило очередное заседание кафедры. Обсуждался доклад одного из преподавателей «Критерий художественности». Доклад был построен исключительно на цитатах из Маркса и Энгельса. Одна из преподавателей выступила с критикой доклада, заявив, что литературоведческий доклад не может быть построен на одних цитатах из Маркса и Энгельса. И добавила, что они не были узкими специалистами в области литературы. Эту критику поддержали двое — Б. О. Корман и В. С. Белькинд. Затем последовали неприятности — все круги ада — райком, горком, обком и даже ЦК партии. Говорили: «Вы должны были вступить в физическое единоборство с теми, кто утверждал, что Маркс и Энгельс не были узкими специалистами в области литературоведения». Кончилось тем, что Корман и Белькинд написали что-то вроде покаянного письма.

Из-за этого «тяжкого» обвинения в личном деле Кормана ему не дали защитить кандидатскую диссертацию, уже принятую к защите. И это были только цветочки. Корман был объявлен космополитом и его сняли с работы, решение было принято на собрании без присутствия Кормана. На профсоюзном собрании ему не дали слова. Любая борьба была напрасной. Пошел слух, что скоро посадят.

З. А. Богомолова, студентка О. Киселева и Б. О. Корман

Защищает кандидатскую диссертацию в Минске на тему: «Поэзия Максима Богдановича (Творческий путь)», 20 лет заведует кафедрой. В 1958 году печатает статью «Многоголосие в лирике Н. А. Некрасова», которая получила большой резонанс. А затем — целая серия статей о Некрасове. Б. Ф. Егоров пишет о защите кандидатской Б. О. Кормана:

Когда я впоследствии штудировал автореферат названной кандидатской диссертации, то был поражен: как это автору удалось избежать восхвалений «мудрого» Сталина?! Я прекрасно помню, как, защищая свою диссертацию в 1952 г., пытался уклониться от упоминания «вождя народов» (его деяния никакого отношения не имели к моей теме — «Добролюбов и фольклор»), но зав. кафедрой Л. И. Кулакова сказала, что не подпишет автореферат к печати и не допустит меня к защите, если я не вставлю в самом начале абзац о значении для нашей науки гениальных трудов И. В. Сталина по языкознанию! Пришлось вставить.

А единственное упоминание в автореферате Кормана имени «палача всех народов» — строка о присуждении Сталинской премии Е. Мозолькову за книгу о Янке Купале. Удивительно!

Госэкзамен. Слева — Л. С. Сидяков, справа — Т. Гребенщикова

В 1962—1964 — докторантура. Защита прошла в 1965 году, оппоненты: Б. Я. Бухштаб, К. В. Пигарев, И. Г. Ямпольский. Одновременно была издана монография «Лирика Некрасова» (1964, 1978).

Письма Кормана удивительны. Он пишет Н. А. Ремизовой:

<…> Как идет у Вас работа? Не затягивайте и не предавайтесь мрачным и бесплодным мыслям, вроде: «У меня ничего не выйдет, я бестолковая» и пр. <…> Сомнения, колебания, неуверенность в ходе, направлении и результатах работы бывают у всех, кто работает серьезно, это неизбежно; главное — не пугаться этих настроений и работать — несмотря ни на что.

Мне самому всякая моя статья — даже газетная — дается с огромным трудом, я испытываю к ней отвращение из-за тяжелой формы, презираю себя за бездарность, непрерывно хочу бросить и твержу себе в назидание брюсовские строки:

Вперед, мечта — мой верный вол!
Неволей, если не охотой.
Я близ тебя, мой кнут тяжел,
Я сам тружусь — и ты работай!

Минуты удовлетворения, когда собственная работа нравится, бывают очень редко, а чистого удовлетворения, без примесей сознания, что получилось не то, — почти никогда. Так что не считайте себя исключением и не падайте духом. Все проходит — а работа остается. И как она ни тяжела, ни мучительна — право же, она — едва ли не одна из лучших вещей на свете <…>

В 1967 году Корман организовал Всесоюзную научную конференцию «Образ автора в художественной литературе», собрав в одном городе ведущих ученых страны: Л. Я. Гинзбург, Б. Ф. Егорова, А. П. Чудакова и многих других. Теория была выведена «в люди». Б. О. Корман внимательно выслушивал всех, задавал вопросы, щедро делился идеями, размышлял над перспективами продолжения начатых исследований. У многих, особенно у молодежи, осталось впечатление: трагический Корман! Пытались понять причины такого впечатления: в утрировании драматических сторон жизни, что, возможно влияло на его интерпретацию лирики Некрасова и особенно Пушкина. Ведь Пушкин — солнце нашей поэзии — лирика Пушкина жизнерадостна, а Корман усиливает акцент на драматическом элементе, который был наименее для нее характерен… Позднее, все более погружаясь в мир Пушкина, Б. О. Корман мудро покажет в своей последней книге (Лирика и реализм. Иркутск, 1986), в диалоге с В. В. Виноградовым, суть пушкинского понимания и переживания судеб человека и человечества, взаимодействия Творца и Власти, суть которой Корман уловил безошибочно… Эта конференция станет первой и последней: вторую провести не позволят (1983) — она будет запрещена.

Что значило тогда заняться проблемой автора? Это был риск, даже дерзость. Ведь в партийной эстетике социализма всё уже было объяснено. Например, теория трудового происхождения искусства… Сосредоточенность Кормана на образе автора раздражала, ставила в тупик.

Автор определялся как носитель идейно-художественной концепции мира и человека, выражением которой является всё произведение. Это предполагает отграничение автора как от биографического писателя, так и от повествователя в тексте.

Автор непосредственно не входит в текст: он всегда опосредован субъектными и внесубъектными формами присутствия. Представление об авторе и есть совокупность этих двух форм. Отсюда необходимость создания типологии форм выражения авторского сознания, специфичных для каждого литературного рода, по степени их проявленности в тексте (повествователь, личный повествователь и рассказчик в эпическом произведении; собственно автор, повествователь, лирический герой и ролевой герой в лирике). Корман ставит вопрос о соотношении субъектов речи и субъектов сознания, с одной стороны, и автора — с другой, то есть выражении авторской позиции через субъектную организацию текста. Отсюда термин — основной эмоциональный тон.

Выступление на методологическом семинаре

Разграничение формально-субъектной организации произведения (соотношение субъектов речи и текста) и содержательно-субъектной организации (соотношение субъектов сознания и текста) и позволило Корману установить зависимость: для до-реалистической литературы характерна тенденция по преобладанию формально-субъектной организации над содержательно-субъектной (количество субъектов речи либо превосходит количество субъектов сознания, либо равно ему). Для реалистической литературы характерна тенденция к преобладанию содержательно-субъектной организации (количество субъектов сознания либо равно количество субъектов речи, либо превосходит его). Отсюда новая аксиологическая шкала в реализме, когда общезначимое выступает не только как категория этическая, но и как основа новой этики. В прозе преобладание содержательно-субъектной организации обеспечивается использованием несобственно-прямой речи, в лирике — поэтическим многоголосьем.

«Простившись, он щедро остался…» — эта ахматовская строка наиболее точно выражает осознание мною до сего дня заполненности пространства, жизненного и духовного, личностью Б. О. Кормана.

<…> «Здравствуйте, Борис Осипович!». Пауза» «Говорите еще что-нибудь, я узнаю по голосу». — «Вы не продаете славянский шкаф?» (Это пароль из старого фильма.) — Он улыбнулся и сразу узнал меня.

Еще через две встречи Борис Осипович сказал мне на прощание у порога своей квартиры: «Я обращу вас в авторскую веру». В течение нескольких недель я уносила от него кипы книг по проблеме автора в художественной литературе. Это были труды В. В. Виноградова, М. М. Бахтина, Г. А. Гуковского, Ю. Н. Тынянова, Л. Я. Гинзбург, Н. Л. Степанова, Д. Е. Максимова, Д. С. Лихачева и самого Б. О. Кормана. В конце концов, когда мне приснился «собственно автор» (термин Кормана для обозначения одной из форм авторского присутствия в лирике), я поняла, что «обращение» состоялось. Борис Осипович смеялся и все спрашивал, как же выглядел «собственно автор».

Д. И. Черашняя

В литературоведении больше, чем в другой науке важна личность ученого, его духовное Я, оно сказывается на результатах труда. Ему трудно давались житейские мелочи, особенно после утраты зрения. Научился печатать на машинке, в новом для себя городе освоил новые маршруты, стремился ходить без провожатых, свою библиотеку знал наизусть — помнил, где стоит каждая книга, узнавал книги по формату, по обложке. Найдя нужную книгу, любил подержать ее в руках, улыбался, словно при встрече с другом.

Страдал бессонницей. Ночи заполнял трудом: освоил чтение и письмо по Брайлю, что позволяло работать без секретаря, ни от кого не завися. Никогда не хотел, чтобы его жалели. Свои трудности он обычно переживал в себе, самостоятельно подавляя стрессовые состояния. Речь его была сдержанной, немногословной, движения плавные. Его присутствие было бесшумным.

Он протягивал руку помощи каждому, кто приходил к нему как к научному руководителю и хотел работать у него. В этом смысле он был доступен и не защищен. Дальнейшее общение обнаруживало возможность или невозможность развития человеческих контактов. Разочарование в людях он переживал остро и долго. Измены не прощал. Однажды, имея в виду, что у Бориса Осиповича много учеников, я процитировала ему один из заветов Вяч. Иванова: «Окружайте себя учениками!» Борис Осипович мгновенно продолжил: «…чтобы было кому вас предавать». Это говорил в нем прошлый горький опыт, но ведь как в воду глядел…

Предательства людей, для которых Корман делал много, сопровождали его всю жизнь. Предательства были разными. И относился он к ним по-разному. Были предсказуемые предательства, когда нравственной надежды на человека не было изначально. Эти предательства Корман переносил более-менее спокойно. Была у него способная студентка, которой он много занимался. Она поступила в аспирантуру МГУ на кафедру, где Бориса Осиповича не жаловали. Очень быстро написала диссертацию в русле его идей, но без упоминания о нем. Диссертацию одобрили, нашли оппонентов. Одна из оппонентов прислала отзыв, где очень хвалила работу, указав на связь этой работы со школой Кормана. Диссертантка вернула ей отзыв, попросив сохранить похвалы, но упоминание о Кормане убрать. Так и было сделано. Защита прошла успешно. Все это сама диссертантка рассказывала Борису Осиповичу. Он только улыбался, слушая ее. Видимо, она даже не понимала смысла произошедшего. Корман ничего не стал ей объяснять.

Были предательства похуже — «интеллигентские». Человек заявлял, что всей душой ценит Бориса Осиповича и его метод, но заниматься своим писателем больше не хочет, после чего менялось название уже написанной под руководством Кормана диссертации, из реферата исключались упоминания о нем (чтобы не раздражать тех, кто будет решать судьбу диссертации). В сборниках, где он был редактором, исключалось имя редактора. Такая диссертация представлялась в какой-нибудь «столичный» город. Корман никогда бы не обиделся, если бы человек действительно выбрал другую тему, разработал и затем защитил свою новую работу. Но подобные истории он переживал очень тяжело.


Е. А. Подшивалова вспоминает:

Путь от университета до дома, где жил Б. О., представлял собою особенную дорогу. Глаза, лишенные возможности видеть, и часто болевшее сердце делали для Бориса Осиповича этот путь нелегким. Но, помимо этого, путь всегда был для него пространственно выраженным и материально представленным. Он знал, где и как на определенном отрезке дороги нужно поставить ногу. Внутренне следил за этим, говоря: «Вот здесь где-то должна быть ямка». Дорогу он одолевал не столько с помощью спутника, сколько самостоятельно, с помощью самоконтроля. В редких случаях, когда сил после рабочего дня не было или прихватывала болезнь, он позволял нести свою папку.

Помню, мы шли домой, я всячески старалась взять у Бориса Осиповича перевязанную шпагатом увесистую стопку книг, но он, довольно улыбаясь в усы, говорил: «Своя ноша не тянет». Это был первый ижевский тираж сборника «Проблема автора…».

<…> Сам Борис Осипович был человеком широкой эрудиции. Его строгая системность в анализе проистекала из самой природы его ума: избыточное он изымал из своих лекций, статей, докладов. И нас обычно предупреждал: «Доклад пишите на 10 минут. Если есть что сказать, этого достаточно, если сказать нечего, не хватит и двадцати».

<…> Я провожала его домой из университета. Мы говорили о рассказах «Век живи — век люби», «Что передать вороне» В. Распутина, которого только что врачи возвратили к жизни. Это была его первая публикация после трагедии. Грани небытия он не перешел. Борис Осипович в этот день приближался к последней черте своей земной жизни. Следующие сутки оказались для него роковыми.

Е. А. Подшивалова

Несколько писем

29.XII.73

Дорогой Борис Осипович!

Очень, очень давно Вам не писала. Но много месяцев я была в невыразимом цейтноте. Я занималась переработкой и расширением моей книги «О лирике», которая переиздается. М. б., Вы об этом знаете из плана «Советского писателя». В декабре книга сдана и пошла в производство. Есть надежда, что выйдет в первой половине 74-го. Там довольно много нового, особенно по части XX века. Заказали ли ее Ваши магазины? Пока еще сделать заказ не поздно. Вам-то книгу, разумеется, пришлю.

Большое спасибо за Вашу статью из ОЛЯ. Я уже раньше прочитала ее в журнале. Как всегда в Ваших статьях, в ней для меня много интересного. Мне только кажется, что Вы в данной связи чрезмерно превознесли Виноградова. «Стиль Пушкина», конечно, из лучших его стилистических работ. Превосходна глава о «Пиковой даме» (в более полном виде она во «Временнике» № 2). Но в целом удачнее всего первая половина книги, где он, надо сказать, во многом отправляется от идей Тынянова. О позднем Пушкине, по-моему, менее удачно. В частности, его определения реализма, на которые Вы ссылаетесь.

Когда Гуковский говорил о реализме как социально-исторических определениях человека, то понятно, какие процессы к этому вели. Но почему реализм — это множественность стилей (кстати, о множественности стилей у Пушкина говорил тот же Гуковский, но в другой связи)?

Реализм — скорее выход из стилей в их прежнем понимании, а не их умножение, как это получается у ВВВ.

Мои возражения относятся, таким образом, не к Вам, а к Виноградову.

Знаете ли Вы рецензию на мою «Прозу», которую Ботникова поместила в воронежских «Вопросах литературы и фольклора»? Я очень ею довольна. И написала ей по этому поводу.

Дорогой Борис Осипович! Будьте и в 1974-ом столь же деятельны и увлечены работой. Вам и Эмилии Михайловне — наилучшие мои пожелания здоровья и успехов. Напишите, как идет Ваша университетская работа. Как Ваши студенты? С Новым годом!

Л. Гинзбург


Ижевск, 25/III-74

Дорогая Лидия Яковлевна!

Посылаю Вам последний из сборников борисоглебско-воронежского цикла. Пытаюсь наладить аналогичное предприятие здесь, но пока безуспешно.

Большое спасибо за отклик на статью о чужом сознании в лирике. Это один из немногих откликов по существу. Многое в Ваших замечания кажется мне верным.

Однако я по-прежнему убежден, что переход к реализму предполагает принципиальную возможность сопричастности чужому сознанию.

Все мы — и преподаватели, и студенты — с нетерпением ждем второе издание «О лирике». Впрочем, причуды книготорга непредвидимы. Например, книгу стихов поэта, который побывал на Каме, а потом по странности своего характера уединенно жил в Воронеже, лишь изредка наезжая в столицы, моя аспирантка привезла мне из отдаленного райцентра. Два экземпляра спокойно лежали на книжном прилавке.

Однако заказ на Вашу книгу университетом сделан и довольно большой.

Всё мечтаем с Э. М. вырваться в Ленинград, и никак не получается. Старший сын учится на втором курсе математической аспирантуры, а для души читает Бахтина, Гинзбург, Лотмана и Гуковского. Младший уже в девятом классе. Читает все, что угодно, а спасительной математикой занимается неохотно. Проклятые гены срабатывают.

Все Ваши книги студенты, специализирующиеся по литературе, изучают и по долгу, и по душе. За единственным экземпляром книги о Лермонтове в республиканской библиотеке — нетерпеливая длинная очередь.

Не соблазнит ли Вас перспектива прочитать у нас в университете спецкурс — о чем хотите, какого угодно размера. Для всех нас это было бы счастьем. Ижевск — это ведь не так далеко, есть прямой самолет.

Мы с Э. М. от души желаем Вам самого лучшего.

Ваш Б. О.

Из записей и устной речи Б. О. Кормана

Прослушав главу о Сталине из «В круге в первом»:
— Солженицын объяснил нам Сталина.
— А ему кто объяснил?
— А ему никто не объяснял. Он сам дошел. И поэтому он — гений.
Прослушав «Другую жизнь» Трифонова:
— В своей другой жизни я не буду сближаться с аспирантами.


Узнав о существовании подпольного славянофильского журнала «Вече»:
— Пятьдесят рублей бы отдал, чтобы почитать.
— А сто?
— Сто нет.


К вопросу о публикациях. Повторял ученикам:
— Вы напишите. Главное — чтобы было!


До несостоявшейся конференции 1983 г.:
— Всё идет слишком хорошо.


— Борис Осипович, почему вы не включили себя в руководители секции?
— А я буду прохаживаться из одной секции в другую.


— Хорошая статья. Теперь ее надо немного испортить. [Это значит: добавить в библиографию необязательные имена.]

2014   Корман   литература   наука   ученые

Неизвестный Пропп

На фотографии В. Я. Пропп со студентами своего спецсеминара и аспирантами. Двор ЛГУ. Апрель, 1954

Владимир Яковлевич Пропп (1895—1970) — доктор филологических наук, ученый с мировым призванием, фольклорист, теоретик литературы. Труды Проппа оказали влияние на мировую филологическую науку. О нем эта скромная заметка.

Студенту-филологу имя Проппа знакомо с первого курса благодаря чтению работ ученого о волшебной сказке. И сразу же — затрагивающих за живое. Сказка ассоциируется с именем Проппа. Спустя столько времени его работы остаются, кажется, исчерпывающим источником, проливающим свет на морфологию сказки, на ее историю, генезис, поэтику. Порой за многочисленными работами Проппа становится почти незаметной его личность, его жизнь. Мало кто знает, что ученый был изгнан из Пушкинского Дома, что был отстранен от преподавания чего-либо, кроме немецкого языка... За каждой книгой скрывается, порой, целая трагедия.

В 2002 году вышла книга «Неизвестный В. Я. Пропп. Древо жизни. Дневник старости. Переписка». Речь в ней идет не о работах Проппа, а о его судьбе. О самом важном, на мой взгляд, я попытаюсь рассказать.

Подг. текста, комм. А. Н. Мартыновой, Н. А. Прозоровой. СПб.: Алетейя, 2002. — 480 с.

1930-е гг. (РО ИМЛИ, ф. 721, ед. хр. 269)

Родился в Санкт-Петербурге. В семье росло шестеро детей: три мальчика, три девочки. В раннем возрасте детей нянчила старушка, которая пела над колыбелью будущего фольклориста колыбельные песни, возможно, рассказывала сказки. Ее Пропп запомнил на всю жизнь. С детства он запомнил ее толкование значения глагола «жалеть», равного значению «любить». На семинаре он как-то сказал: «В старинных русских песнях почти не встречается слово „любить“. В них есть слово „жалеть“. Но „жалеть“ и значит „любить“».

Закончил Анненское училище, поступил в Петербургский университет, занимался изучением немецкой литературы. На третьем курсе перешел на славяно-русское отделение.

Когда началась Первая мировая война, студенты не подлежали мобилизации. В 1915 году Пропп прошел обучение на шестинедельных курсах «подания первой помощи и ухода за больными», успешно сдал экзамены по анатомии, физиологии, хирургии и др. предметам; добровольно стал работать в лазарете санитаром, а затем братом милосердия.

Окончил историко-филологический факультет Петроградского университета в 1918 году.

Удивительно, но в 1921 году Пропп подает прошение о зачислении на первый курс Петроградского богословского института. Про это он пишет:

В школе никаких интересов к религии не проявлял. Сильно увлекался немецким романтизмом. В связи с этим явился крайний индивидуализм и утверждение в себе. Однако смутная тоска и искание выхода из плена своей души служили выходом для будущих порывов. К тому же и религиозный элемент романтизма и интерес к идеалистической философии XIX в., оказали свое влияние. Я вышел из школы с предрасположением к мистике <...>. С началом войны <...> я поступил в санитары при одном из лазаретов. Общение с некоторыми солдатами в связи с внутренними потрясениями и сознанием безысходности моего душевного состояния привели меня к церкви. К этому еще раньше я был подготовлен чтением сочинений Соловьева.

Пропп «одурманен» чтением книги П. Флоренского «Столп и утверждение Истины», такой же эффект произвели на него Послания Иоанна, Евангелия, поучения преподобного Серафима Саровского, откровением для него стала иконопись: та душевная форма, которую он увидел в ней, была ему больше всего необходима при осознании неизбежности «народных бедствий». Однако вскоре Пропп оставил институт, возможно, из-за нехватки времени (занятия проходили каждый день с 6 до 9 вечера). В это время он уже работает над «Морфологией сказки», возможно, эта работа и отнимала у него бо́льшую часть времени.

В 1937 году его приняли на работу в ЛИФЛИ (впоследствии филологический факультет ЛГУ), где он и будет работать до 1969 года. В 1939 году защищает докторскую диссертацию. Вот что пишет Пропп про свой интерес к фольклору:

У меня проклятый дар: во всем сразу же, с первого взгляда, видеть форму. Помню, как в Павловске, на даче, репетитором в еврейской семье, я взял Афанасьева. Открыл № 50 и стал читать этот номер и следующие. И сразу открылось: композиция всех сюжетов одна и та же.

Это и было началом работы над монографией «Морфология сказки». Она и принесла Проппу мировую известность. Десять лет ушло на ее написание. Он писал ее один, без помощи, без руководства. Писал по ночам, на праздниках, на каникулах.

Когда работа была закончена, он решил показать ее видным ученым: Б. М. Эйхенбауму, Д. К. Зеленину, В. М. Жирмунскому. Получил одобрение и поддержку и в 1928 году под редакцией В. М. Жирмунского издает книгу. Появилось несколько положительных отзывов в прессе, затем его открытие было забыто на 30 лет. Интерес появляется после перевода книги на английский язык (1958). Внимательный читатель догадывается, что книга Проппа опередила науку на тридцать лет.

О причинах непонимания идей книги см.: Мелетинский Е. М. Структурно-типологическое изучение сказки // Пропп В. Я. Морфология сказки. Изд. 2-е. М., 1969. С. 134—166.

Но тогда, в 30-е годы, атмосфера вокруг ученого становилась недоброжелательной. Книгу жестко критиковали. Критики обвиняют его в том, что в своей книге Пропп подменил изучение живого организма рентгеновскими снимками, изучение архитектуры как искусства — инженерным трактатом о несущих балках конструкции и т. д.

См. об этом: Чистов К. В. В. Я. Пропп — исследователь сказки // Пропп В. Я. Русская сказка. Л., 1984. С. 15.

Пропп не имел возможности ответить на критику, но и отказываться от своих идей, как это было возможным в то время, не мог. Но он также понимал, что обращаться нужно к тем, кто будет творить филологию в будущем — к молодым ученым, в ту пору — студентам и аспирантам. В 1942—1943 гг. в Саратове он ведет семинар, посвященный «Морфологии сказки». Аспирантка Проппа И. П. Лупанова, позднее доктор филологических наук, вспоминает:

...что двигало Проппом, когда он выносил на аспирантский семинар обсуждение своего «крамольного» труда? Ведь в те нелепые и страшноватые времена в этой акции был безусловный риск. Видимо, он сознательно шел на него. Потому что был уверен в своей научной правоте. Потому что, не имея возможности пробить стену неприятия советской филологической науки, он пытался донести дорогие ему мысли до молодых умов нового поколения...

В 1944 году Проппу был запрещен въезд в родной город. У него был отобран паспорт и лишь ходатайство ректора спасло его от ареста. Пропп продолжает работу в ЛГУ. В конце 40-х его увольняют из Академии наук. Причина — выход в свет второй книги «Исторические корни волшебной сказки» (1946).

Написана книга была раньше (1939), по ее рукописи Пропп защищал докторскую диссертацию.

Книга воспринималась самим ученым как продолжение предыдущей. Задача: «Мы хотим <...> найти историческую базу, вызвавшую к жизни волшебную сказку». В этой работе Пропп приходит к выводу, что причина единства волшебной сказки кроется в области ранней истории, той ступени развития человеческого общества, которую изучают этнография и этнология. Что же было «преступного» в этой книге?

Критика связана с обвинением в антимарксизме, идеализме и тайном вкраплении религиозных идей в работу. В «Советской этнографии» выходит огромная рецензия с названием «Против буржуазных традиций в фольклористике (о книге проф. В. Я. Проппа „Исторические корни...“)». Суть обвинений — в «мистике», «извращении и фальсификации истинной картины общественных отношений», отсутствие опоры на А. М. Горького, взамен которого ученый ссылается на буржуазных ученых-идеалистов и т. д. В конце концов ученого обвиняют в формализме.

Советская этнография. 1948. № 2.

Третью монографию «Русский героический эпос» (1955, 1958) Пропп писал десять лет, то бросая, то снова возвращаясь к ней. Г. П. Макогоненко сказал, что книга увлекательнее всех романов, он не мог от нее оторваться. Студенты семинара собрали деньги и подарили учителю набор серебряных рюмок, на каждый выгравировали «ВП». Затем студенты и аспиранты собрались дома у Проппа. Он сказал жене: «Елизавета Яковлевна, где там у нас бутылочка муската? И приготовьте рюмки, что подарили мне студенты!». Студентка огорчилась, что подарок вышел не «фольклорным», на что Пропп возразил: «Что Вы, это самый „фольклорный“ подарок — серебряная чарочка».

Четвертая монография Проппа — «Русские аграрные праздники» (1963, 1995). Как и предыдущие, книга носила дискуссионный характер. После смерти Проппа были опубликованы еще две его книги: «Проблемы комизма и смеха» (1976) и «Русская сказка» (1984).

Пропп был требователен к литературе не меньше, чем к научной работе:

Я «высокомерен» по отношению к писателям в буквальном смысле этого слова — меряю на высокую мерку. Это выдерживают самые великие писатели и только их и стоит читать. Их сотни, а всех остальных — десятки тысяч.

В 1967 году Пропп сделал удивительную запись в дневнике:

Литература никогда не имеет ни малейшего влияния на жизнь и те, кто думают, будто это влияние есть и возможно, жестоко ошибаются. «Ревизор» не действовал на взяточников, а статьи и воззвания Толстого о смертной казни не остановили ни одного убийства под видом казни, а у нас казнены уже миллионы, а палачи возведены в газетах в герои. Юбилей ГПУ — с музыкой и спектаклями, а те, кто видел наши застенки (я видел и кое-что знаю), только и могут, что сидеть по углам и быть незаметными. Литература сильна тем, что вызывает острое чувство счастья. И Гоголь велик не тем, что осмеивал Хлестакова и Чичикова, а тем, как он это делал, что мы до сих пор дышим счастьем, читая его. В этом все дело, не в том, что, а в том, как. А счастье облагораживает, и в этом значение литературы, которая делает нас счастливыми и тем подымает нас. Чем сильнее поучительность, тем слабее влияние литературы. Самые великие никогда не поучали (даже хотели этого), они были.

Пропп был строгим руководителем, мог запросто отчислить аспиранта даже третьего курса. Однажды Пропп упрекнул свою аспирантку в недостаточном усердии. В ответ на его упрек она сказала, что работает над диссертацией по восемь часов в сутки. Пропп негодовал: «Представляете, всего по восемь! Я ей сказал, что нужно работать по шестнадцать!». Он редко хвалил своих аспирантов, был требователен к ним.

Когда ученый стал заведующим кафедрой, преподаватели (не студенты!), имея в виду строгость и немецкое происхождение Проппа, назвали его в шутку «железным канцлером». Он любил порядок.

Семья Проппа ютилась в маленькой квартире. В кабинете ученого, кроме книг, помещалась только пианино (на нем Владимир Яковлевич играл своего любимого Баха).

Большой доходный дом по улице Марата № 20 имел три двора, и в глубине третьего слева стоял маленький флигель в два или три этажа, весь окруженный, как венком, поленницами распиленных и расколотых дров, доходивших до уровня окон первого этажа и, как водится, сверху укрытых от дождя и злоумышленников кусками толя и старого железа.

Слева, у подножия лестницы, была разбухшая от сырости обитая мешковиной дверь, видимо, бывшей дворницкой. Когда дверь отворялась, нужно было еще спуститься но ступенькам вниз в небольшую комнату, которая служила одновременно прихожей, столовом и кухней. Сюда же выходили двери двух комнат и уборной. Воздух в квартире был сырой и спертый (от дров), было всегда холодно.

Придя в этот дом впервые, я в смущении и недоумении остановилась на пороге: может ли быть, что в такой убогой квартире живет профессор ЛГУ, известный ученый Владимир Яковлевич Пропп? <...>

Жизнь семьи Владимир Яковлевич на улице Марата была очень трудной: печное отопление, а значит, постоянная забота о дровах, сырость и холод, отсутствие ванной и телефона, дикая теснота в крошечных клетушках-комнатках.

Из воспоминаний О. Н. Гречиной

Несмотря на крохотность квартирки, в ней было уютно всем. Здесь проходили беседы обо всем — о книгах, концертах, общих знакомых, наконец, о фольклоре. Жили скромно, даже слишком для маленькой профессорской зарплаты. Пропп отправлял деньги двум дочерям от первого брака, на содержание больной сестры, на воспитание племянника. За книги, которые у Проппа выходили в издательстве Ленинградского университета, в ту пору гонорары не платили. Но он не страдал от этого: наука заменяла ему всё, кроме близких людей, родственников. За десять лет до смерти Пропп, наконец, получил настоящую четырехкомнатную квартиру.

Музыка доставляла Проппу счастье. Любимые композиторы — Шуберт, Бетховен, Моцарт. С юности восхищался живописью Врубеля, его личностью.

Пропп очень любил свою семью, детей. Был женат дважды. От первого брака у него две дочери, которым он помогал и любил всю жизнь. От второго брака — сын, которым он гордился. Десятки учеников, которым он помогал даже после защиты...

Много лет Пропп мечтал побывать в Новгороде, Ярославле и других городах, чтобы посмореть на великолепные храмы. Съездил он лишь в Карелию, побывал в Кондопоге, где увидел знаменитую шатровую церковь. Это было счастье.

В последние годы жизни Пропп увлекся древнерусским искусством: русской иконописью, архитектурой православных храмов. Он собрал тысячи изображений (фотографий, репродукций) икон, соборов, церквей, часовен. Хотел написать работу о систематизации форм православных храмов.

А теперь я увлечен древнерусским искусством. И опять я вижу единство форм русских храмов, вижу варианты, нарушения, чуждые привнесения. Эта форма проста до чрезвычайности. Но почему она так волнует, так трогает, так делает счастливым? Смотрел по разным источникам готические храмы. Какое великолепие! Но нутро мое молчит, восхищается только глаз.

Воспоминания учеников

И. П. Лупанова

Больше всего запомнилась не столько защита кандидатской, затем докторской диссертации, сколько защита дипломной работы. Тема: «Русский народный анекдот», но т. к. Ученый совет не мог утвердить такое название для выпускной работы, ее «замаскировали»: «Сказка-анекдот в русском фольклоре». Оппонировать работу вызвался Пропп. Вступительная фраза оппонента такая: «Работа превосходная (последовала пауза, студентка обрадовалась)... Но ни с одним ее положением я не согласен». Это провал.

Говорят, отчаяние придает силы. Выйдя из полуобморочного состояния, я боролась за свою жизнь в науке с энергией утопающего. На традиционный вопрос председателя комиссии: «Удовлетворены ли вы ответом?» — Пропп ответил: «Хоть и не убедила, но защищалась отлично». Лишь много позднее я поняла, какой высокой чести я тогда удостоилась, ведь у Проппа, занимавшегося в то время проблемой комического в фольклоре была своя концепция анекдота. И он нашел возможным спорить со мной, студенткой, «на равных»!

Н. А. Криничная

Пропп восхищался энциклопедическими познаниями А. Н. Веселовского. Одним штрихом он создавал впечатление о человеке: «У подъезда библиотеки можно было увидеть карету, доверху груженную книгами. Это академик А. Н. Веселовский сдавал взятые для очередной работы книги».

Экзамены принимал строго, но никогда не оставлял без внимания хороший ответ: «Вот все бы так отвечали!»

На третьем курсе происходила более узкая специализация. Так появились пушкинисты, лермонтоведы, языковеды всех профилей.

А мы — навсегда — пошли за Владимиром Яковлевичем Проппом...

На семинаре занималось не более 15 человек. Приходили не только студенты, аспиранты, но и выпускники. Занятия стабильно шли по средам. Приходили и иностранные студенты, преподаватели других вузов на стажировку. Их всех объединяла любовь к фольклору, умение работать с ним. Вот крайне актуальная сегодня цитата из воспоминаний:

Случайные же люди, заметив холодно-сдержанное выражение лица руководителя, как-то сами собой исчезали. Тем более, что на филфаке всегда можно было отыскать заветный уголок, где желающим получить зачет по курсовой, не прилагая особых усилий, жилось вольготно.

1950 год

Ученики кинулись в библиотеки, листали самые разные книги, клеили бумажные простыни, на каждой изображали варианты того или иного «звена», снова хватались за ножницы, группируя их, создавая классификацию, уточняя ее, сомневаясь... Получить же консультацию было просто. Пропп ждал учеников каждую пятницу с 7 до 9 вечера у себя дома. Можно было приходить без всякой предварительной договоренности. Телефоном Пропп не пользовался. Приходя, ученики иногда заставали у него дома специалистов самых разных профилей — Пропп всегда представлял им учеников.

Когда ученики задавали вопросы, Пропп делился с ними своими книгами. Он объяснял, уточнял, подсказывал, советовал. Всячески пытался навести на мысль: «А вот в этом я вас поддерживаю. Но продолжайте, посмотрим, что получится». Уважал чужое мнение, внимательно читал написанное учениками. Если кто-то не приходил со своими вопросами, то Пропп с горечью сокрушался: «Ведь у меня есть такие студенты, которые и на консультации по новой теме еще не бывали». Если же этот прогульщик справлялся со своей задачей самостоятельно, то Пропп радовался за него.

Затем докладчики выступали на семинаре. После выступления Пропп обращался к слушателям за их мнением. Затем высказывался сам. Всегда умудрялся озадачить молодого исследователя новыми загадками, творчески заражал тем самым азартом поиска и находок. После Нового года на семинаре читались и обсуждались курсовые работы участников по тому же сценарию. Это был ответственный момент. Участники рассматривали работу изнутри, как она сделана. Наряду с конкретными замечаниями слушатели могли сказать: «По-женски бережное отношение к текстам и мужской ум». Тогда Пропп улыбался, он говорил: «Я счастлив». Возможно, его взору было открыто нечто большее, чем нам сейчас кажется. Что он тогда видел в происходящем?..

В качестве докладчика выступал и сам Пропп. Только это был не один доклад, а целая серия, целый спецкурс, который был спарен в семинаром. Уже закончив филфак, ученики продолжали приходить к нему за советами, но уже не в научных, а в житейских делах. Или просто — навестить.

Начало 1940-х гг.

О. Н. Гречина

Часто создавалось ощущение, что Пропп принадлежит к какой-то ушедшей цивилизации, уже покинувшей землю. Даже внешность его напоминала портреты людей Возрождения, а может быть, даже Средневековья: большие карие глаза под тяжелыми веками, усы и бородка «эспаньолка». Отношение к женщинам — из рыцарских времен.

Однажды В. Я. Пропп приветствовал в коридоре филфака О. М. Фрейденберг. Она пользовалась у него особым уважением. Пропп согнулся в почтительном поклоне, слегка помахал перед собой правой рукой, в которой была шляпа с тяжелым до пола пером.

Таких людей из ушедшей цивилизации много: Вернадский, Чижевский, Флоренский и др. Но никто из них не печатал всех своих трудов в невыгодном безгонорарном издательстве ЛГУ. Более того, эти издания отнимали деньги.

Когда В. Я. Пропп умер, деньги на памятник собрали среди его учеников и друзей. Его огромную фольклорную библиотеку Елизавета Яковлевна продала за бесценок в Петрозаводск.

...я уже училась у Владимира Яковлевича в просеминаре по фольклору, обязательному для всех студентов первого курса. Это было еще до войны, в 1939 году. Нам тогда было по 17—18 лет, и мы были наивны и глупы, что сказалось и в наших докладах. Только староста V курса Юра Лотман ведал, что творит, когда писал свой первый в ЛГУ доклад, а мы еще не чувствовали своей будущей специальности и ее специфики. Владимир Яковлевич тогда придумал для нас очень интересный тип семинара: все писали на одну и ту же тему — «Сюжет боя отца с сыном в мировом фольклоре». Это давало возможность сравнивать доклады (и сюжеты!), всех включало в общую работу.

Пропп был человеком необычайной доброты. Он никогда не позволял себе ни слова сказать про тех, кого он не любил и кто ему причинял много неприятностей. Даже в самых грубых статьях про него он пытался найти какой-то смысл. Ученики вспоминают также об удивительной предупредительности Проппа.

Я договорилась к 5 часам принести к нему на Марата рецензию на его статью «Ученые записки». В четыре часа в нашей квартире вдруг раздался звонок с черного хода. (В это время уже работал лифт и все ходили с парадной.) Муж открыл дверь и с удивлением увидел Владимира Яковлевича.

Я выбежала тоже: «Зачем же вы пришли, Владимир Яковлевич, я ведь сейчас к вам собиралась. К тому же лифт у нас теперь, а тут так высоко...» Он спокойно возразил: «Про лифт я не знал, а у нас раскопали весь двор и через канавы проложены такие ненадежные мостки, вот я и подумал, как вы пойдете в таком состоянии...» (я ждала второго ребенка).

Смерть такого Учителя тяжело пережили его ученики.

В августе 1970 года Владимир Яковлевич заболел на даче. Случился инфаркт. И вот он в больнице им. Ленина, в общей палате, где душной августовской ночью задыхаются сердечники, а форточку не открыть (веревка от фрамуги оторвана, надо залезть на стол, чтобы достать), санитарку не дозваться. И Владимир Яковлевич, сам с инфарктом, в первый День лезет на стол, чтобы дать струю воздуха тем, кто задыхается почти как символ...

Из больницы он скоро выписался, видимо, недолеченный, и попросился на дачу. Елизавета Яковлевна увезла его в Репино. Эта последняя неделя его жизни была счастливой. В своей записной книжке, с которой не расставался, он записал: «Радуюсь счастью бытия!»

Но на даче он простудился, и ангина вызвала третий инфаркт. Опять эта проклятая больница и смерть...

Некролог не хотели печатать (в итоге коротко напечатали в «Вечернем Ленинграде»). Место для могилы не давали и вряд ли вообще похоронили бы, если бы Г. П. Макогоненко не вспомнил бы, что отец одной его аспирантки — директор кладбища в Ленинграде. Дело решилось за час. Всех мучила мысль, что они не могут достойно похоронить ученого с мировым именем, не получившего не только почета, но и места для могилы.

Из писем Проппа

Но есть в Вашем плане и нечто совсем неосуществимое. Вы пишете: на этот год (т. е. аспирантский год, с 1 по 1 декабря) намечено подготовить одну статью к печати. Это я Вам никак не советую, это так скоро не выйдет, да и не надо. Печатать можно только совсем зрелое, продуманное и отработанное. Раньше третьего или, может быть, второго курса думать о печатании, по-моему, не следует.


Учение требует всего человека.


Если бы Вам удалось вырваться и поработать здесь спокойно, как было бы хорошо!


Я немного вдумался в Вашу жизнь и нашел, что у Вас следующие нагрузки: 1. Малыш (персонально). 2. Дом. 3. Работа. 4. Диссертация. Каждой из этих нагрузок достаточно, чтобы заполнить жизнь. А значит, Вы живете сверхполной жизнью, и это лучше, чем размеренное спокойствие и безмятежное благополучие.


Ваша новая тема (имеются в виду предания) мне очень понравилась. Никто этим по-настоящему не занимался. Она связана с историей, причем не только с внешней, политической, но с внутренней историей народа. Историю надо знать хорошо в деталях, а Вы к этому имеете вкус. Я очень счастлив за Вас.

2014   литература   наука   Пропп   ученые
Ранее Ctrl + ↓