Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права...

Так заканчивается у Пушкина стихотворение «Из Пиндемонти». Казалось бы, снова свобода, о которой сурово сказал Старик в «Цыганах»: «Ты для себя лишь хочешь воли». Теперь, спустя 12 лет, Пушкин отвечает на эти слова. Его идеал — индивидуализм, который с эгоизмом не имеет ничего общего: «Всё благородное, бескорыстное, всё возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); <...> такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами».

Токвиль дал определение индивидуализма в главе «Об индивидуализме в демократических странах»: «взвешенное, спокойное чувство, побуждающее каждого гражданина изолировать себя от массы себе подобных и замыкаться в узком семейном и дружеском круге. Создав для себя, таким образом, маленькое общество, человек охотно перестает тревожиться обо всём обществе в целом».

«Из Пиндемонти» — не о политических режимах и форматах, а о человеке и его «самостоянье». О русском аналоге индивидуализма будет сказано в незавершенном стихотворении «Два чувства дивно близки нам...» Память и любовь к отечеству названы «животворящей святыней», но важны они не сами по себе. Самобытность и патриархальный идеал — лишь условие самостоянья, идеала личности:

На них основано от века
По воле Бога самого
Самостоянье человека,
Залог величия его.