Константин Когут

Культурные заметки о русской литературе, культуре, языке.

Эл. почта для связи: kogut@kkos.ru

Сообщество «ВКонтакте» · Канал в Телеграме

Без электронных книг

Я не читаю электронные книги и всегда стараюсь найти любое издание в бумажном виде. Исключение составляют только те случаи, когда книги нет в продаже, ее тираж закончился, а букинисты запрашивают невероятные деньги. Но это не только моя позиция. Я убежден, что каждому нужно по возможности отказаться от чтения электронных книг.

Исследования когнитивных нейробиологов подтверждают этот призыв. Электронная книга на экране смартфона, читалки или монитора отучает читать текст. Вместо чтения происходит сканирование (оно, как отмечают исследователи, идет по контуру буквы F). Сканирование, в отличие от чтения, фрагментарно, рассеянно, опирается на поиск ключевых слов. Чтение электронных книг делает «сканирование» привычкой, образом мышления. Навык чтения в таком случае постепенно утрачивается. Сможет ли любитель электронных книг в полной мере прочитать сложные книги вроде «В поисках утраченного времени» Пруста или «Братьев Карамазовых» Достоевского? Эти люди перестают воспринимать сложные предложения, а затем и формулировать их самостоятельно. Таким образом, вместе с мышлением меняется и письменная речь: вместо распространенного предложения там, где оно необходимо, мы встречаемся с короткими «твитами»; из письменной речи исчезает один из лучших знаков русского языка — точка с запятой, которая разделяет сложные предложения внутри единой связной конструкции. Отсюда внимание современного человека к коротким роликам, фильмам с максимально быстрым клиповым монтажом. Появился даже термин «цифровое слабоумие».

Спастись от этой эпидемии можно не только возвращением к бумажной книге. Я убежден, что каждому читателю необходимы практики «медленного чтения». Они позволяют по-новому ощутить время и текст, заново учат неспешно читать, тренируя концентрацию внимания. Меньше — это больше.

 1 комментарий    857   3 мес   книги

Интересные задания по русскому языку

Вновь делюсь самыми интересными, на мой взгляд, заданиями по русскому языку, над которыми интересно поломать голову. Отвечаем и делимся соображениями в комментариях. Ответы появятся там же.

Приставка пере- может придавать глаголу такие значения:

1) ‘действие, повторяющееся заново’;
2) ‘действие, производимое в слишком большом количестве, свыше нормы’;
3) ‘движение через что-то или из одного места в другое’.

Задание 1

Существует ли русский глагол с приставкой пере-, который не имеет ни значения (1), ни (2), ни (3)?

Задание 2

Приведите пример глагола с приставкой пере-, который можно понять двояко: или так, что приставка имеет в нём 1-е значение, или так, что приставка имеет 2-е значение, но не так, что она имеет 3-е значение. Проиллюстрируйте разные значения вашего глагола, употребляя его в разных фразах.

Задание 3

Перечислите все возможные наборы из данных трёх значений, которые может иметь приставка пере- в одном и том же глаголе. Подтвердите правильность ответа примерами. Кратко объясните своё решение.

Из заметок В. С. Непомнящего о Пушкине

Его отношение к смерти... На поверхностный взгляд оно почти кощунственно. О казни декабристов: «Повешенные повешены; но каторга... ужасна». О Байроне: «Ты скорбишь о Байроне, а я так рад его смерти...» — и дальше об эволюции Байрона. Кто-то назвал Грузию «врагом нашей литературы» — этот край «лишил нас Грибоедова». «— Так что же? — отвечал Пушкин. — Ведь Грибоедов сделал свое дело. Он уже написал „Горе от ума“». Еще: «Ох, тетенька! Ох, Анна Львовна, Василия Львовича сестра!» — это шуточная «Элегия...» на смерть родной тетки... А смерть самого Василия Львовича? Сообщая о его словах о том, как «скучны статьи Катенина», племянник добавляет: «Я вышел, чтобы дать дяде умереть исторически», «с боевым кличем на устах», — и никакой неловкости при этом не испытывает.

Смерть для него не выходила из круга явлений обычных, житейских, относительных, временных. Он относился к ней спокойно: к барьеру выходил «холодный как лед», бросался в атаку на турок. Ему страшна была не смерть, страшен был «ропот мной утраченного дня» («мой утраченные годы»). Важно не когда умереть, а — как прожить. Его «загробные» тяготения («Заклинание», русалочьи «прохладные лобзанья без дыханья»), его «Цветы последние милей Роскошных первенцев полей», тяга к «чахоточной деве», нелюбовь к весне и пр. — не «некрофилия». Смерти для него не существовало. Точнее — она существовала, но только во внешнем, физическом мире, а потому — относительно. Отсюда — «легкомысленное» отношение к физической смерти и полная серьезность в «Заклинании», «Под небом голубым...» и пр.


Многих ставит в тупик: «Моцарт (бросает салфетку на стол). Довольно, сыт я. Слушай же, Сальери, Мой Requiem». Зачем лаконичному Пушкину бросаться подробностями, при чем тут салфетка? Но ведь, повторяю, он видит то, что происходит, — и видит не только физическими, но и «духовными глазами». Салфетку во время еды затыкали за ворот под подбородком; Моцарт вытаскивает ее, как мы расстегиваем душащий нас воротник, как растягивают петлю, затянувшуюся на горле, — и бросает ее, словно освободившись: «Слушай же, Сальери...», — встает и идет к фортепиано, чтобы потом встать и уйти совсем из этого мира, который, видимо, уже затянулся вокруг него до такой степени, что уже пора, уже «сыт». Снова физическое и нижнее переходит в метафизическое, верхнее, — и снова это задача не актера (он-то вытаскивает салфетку просто потому, что «что-то тяжело» и что собирается играть), а режиссера, который в это действие должен вложить чуть ли не всю громаду высшего содержания, в каковом Сальери — не начальная или конечная причина смерти Моцарта, а лишь рычаг; ибо у Моцарта есть свои причины и своя необходимость уйти.


Но иногда он высказывался прямо, вне «формы». В жизни, а не в поэзии. Это когда он бежал несколько верст по палящему солнцу за ушедшими цыганами. Когда скакал очертя голову в атаку. Когда неистовствовал, узнав о камер-юнкерстве. Когда послал оскорбительное письмо Геккерну. Когда подбросил вверх пистолет и крикнул «браво!». Когда сказал после выстрела: «Странно; я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет», — а перед смертью: «Мир, мир». Когда не хотел стонать, сдерживался, чтобы не пугать жену.

Может быть, это как раз та «форма», которой и не требуется то, что мы называем совершенством.

В последнее время яснее и яснее видно, что Достоевский весь пронизан, прошит Пушкиным. А мне все кажется, что у Пушкина была тоска по Достоевскому. По его пророческой неистовости и пророческому же «несовершенству».

«Глаголом жги сердца людей»... Вспомним-ка свои ощущения при чтении Достоевского! Словно прямо и непосредственно ему передал Пушкин полученный завет. И Достоевский принял эту «лиру». А «Пророк» был его негасимой любовью, и он выступал с ним, читал его вслух своим глуховатым голосом. Услышать бы...

«Глаголом жги...» Мы не губили девочку Матрешу, но исповедь Ставрогина жжет нам сердце, — а ведь наша личная совесть тут чиста... Потому-то я и говорю, что существует не только личная, индивидуальная совесть, но — объективная, совместная, общая.

Эпиктет и Марк Аврелий

В трудные мгновения полезно читать стоиков. Совершенное равнодушие к любым лишениям и искренняя любовь к людям — лейтмотив записок Аврелия — римского императора, последователя Эпиктета (раба, получившего свободу за свою мудрость). Сочинение последнего «В чём наше благо?» также включено в издание.

Всегда ревностно заботиться о том, чтобы дело, которым ты в данный момент занят, исполнять так, как достойно римлянина и мужа, с полной и искренней серьезностью, с любовью к людям, со свободой и справедливостью; и о том также, чтобы отстранить от себя все другие представления. Последнее удастся тебе, если ты каждое дело будешь исполнять как последнее в своей жизни, свободный от всякого безрассудства, от обусловленного страстями пренебрежения к велениям разума, от лицемерия, себялюбия и недовольства своей судьбой. Ты видишь, как немногочисленны требования, исполнив которые всякий сможет жить блаженной и божественной жизнью. Да и сами боги от того, кто исполняет эти требования, ничего больше не потребуют.

Марк Аврелий «Наедине с собой. Размышления»

Если тебе не хочется подыматься чуть свет, то тотчас же скажи себе: «Я встаю, чтобы приняться за дело человеческое. Неужели же я буду досадовать на то, что иду на дело, ради которого я создан и послан в мир! Неужели мое назначение — греться, растянувшись на ложе?» — «Но последнее приятнее». — «Так ты создан для наслаждения, а не для деятельности и напряжения сил? Почему ты не смотришь на растения, пичужек, муравьев, пауков, пчел, делающих свое дело и, по мере сил своих, способствующих красоте мира? Ты же не желаешь делать дела человеческого? И не спешишь к тому, что отвечает твоей природе?» — «Но ведь нужно и отдохнуть». — «Согласен. Однако природа установила для этого известную меру, как установила ее и для еды, и для питья. Но ты все же идешь дальше меры и дальше того, что достаточно. В деятельности же своей ты не достигаешь той меры, не доходишь до границ возможного, ибо ты не любишь самого себя. Иначе ты бы любил и свою природу, и ее требования. Другие, любящие свое искусство, всецело отдаются своему делу, забыв и помыться, и поесть. Ты же меньше ценишь свою природу, нежели гравер — гравирование, танцор — танцы, сребролюбец — деньги, честолюбец — славу. Все они, когда увлекутся, предпочитают не есть и не спать, только бы приумножить то, к чему лежит их душа. Неужели же общеполезная деятельность кажется тебе менее значительной и менее достойной усилий?»

Марк Аврелий «Наедине с собой. Размышления»


Слова Антисфена: «Делать добро и пользоваться в то же время дурной славой — в этом есть нечто царственное».

Марк Аврелий «Наедине с собой. Размышления»

Антисфен Афинский (ок. 445—360) — философ, основатель кинетической школы. Марк Аврелий имеет в виду ответ Антисфена по поводу дурных отзывов о нем философа Платона: «Это удел царей: делать хорошее и слышать плохое».

О тщетности стремления к богатству, власти и славе

На последних страницах «Государства» Сократ сообщает, что когда душе Одиссея предложили выбрать новую жизнь после смерти, то, «отбросив всякое честолюбие», среди всех возможных героических и великих жизней, которые были перед ней, душа легендарного странника отыскала жизнь «обыкновенного человека, далекого от дел» и ее «сразу же избрала себе». Быть может, это был первый правильный поступок Одиссея.

Голова Одиссея. Фрагмент скульптурной группы из грота в Сперлонге. Мрамор. Конец 2 в. до н. э. Сперлонга, Археологический музей.
Ранее Ctrl + ↓