Уроки по «Войне и миру» я веду уже десять лет. И каждый раз роман открывается новыми глубинами. Концепция Наполеона у Толстого включает две полярных идеи. Автор сталкивает их в финале описания Бородинской битвы: «Он, предназначенный Провидением на печальную, несвободную роль палача народов, уверял себя, что цель его поступков была благо народов».
Так Толстой комментирует «Мысли» Наполеона о войне 1812 г., где тот утверждал, что покорение России — часть великого плана изменения нравственного облика мира. Покорение страны — акт спасения, путь к вечному миру. Очень знакомо. В основе такой ориентации лежит извращенное понимание блага, справедливости и милосердия.
Войну с Россией Наполеон называет «миролюбивой», «войной спокойствия и безопасности всех». А победа над Россией, по Наполеону, — выход к европейскому равновесию, путь к Парижу как «столице мира».
Человеческие жизни тут неважны. «Я дам им законы справедливости, я покажу им значение истинной цивилизации», — думает Наполеон о жителях Москвы.
В этой мнимой добродетели потрясает то, что ею обладает человек, вставший во главу воинственной группы людей. Их представления об общем благе и путях его достижения совпали с представлениями человека, покорившего их искренностью лжи и блестящей самоуверенностью.
Вот капитан Рамбаль говорит Пьеру Безухову: «Император? Это великодушие, милосердие, справедливость, порядок, гений — вот что такое император! Это я, Рамбаль, говорю вам. Таким, каким вы меня видите, я был его врагом тому назад восемь лет. Мой отец был граф и эмигрант. Но он победил меня, этот человек. Он завладел мною. Я не мог устоять перед зрелищем величия и славы, которым он покрывал Францию. Когда я понял, чего он хотел, когда я видел, что он готовит для нас ложе лавров, я сказал себе: вот государь, и я отдался ему. И вот! О да, мой милый, это самый великий человек прошедших и будущих веков. <...> Париж? <...> Париж — столица мира».
В черновике «Войны и мира» есть сцена с ночным костром после Красненского сражения. Среди русских сидят французы, отставшие от бегущей из Москвы армии Наполеона. В конце сцены звучит фраза: «Vive Henri IV» («Да здравствует Генрих IV»). Эта фраза сохраняется во всех черновых вариантах. В окончательном тексте романа у этого костра оказался капитан Рамбаль и его денщик Морель. Полуживого Рамбаля относят в избу отогреться, а пьяный после водки Морель поет песню о Генрихе IV, которая начинается словами: «Vive Henri Quatre».
Почему же не Наполеон, а Генрих IV? С его именем у французов связан проект вечного мира, план «христианской республики». Смена лозунга с наполеоновского «Vive l’Empereur!» на «Vive Henri IV!» для французских солдат означает переход от войны к миру. Но вот для Толстого... Для Толстого эта внешняя антитеза вскрывала внутреннюю параллель: план вечного мира Наполеона и план «христианской республики» Генриха IV родственны: в основе обоих планов лежала идея войны.
Наполеон Бонапарт на Аркольском мосту
