Пушкину была чужда и неприятна одна сторона в европейском искусстве — пафос «разоблачения». Ранее считалось, что простой народ составляет в литературе некое нравственное исключение (В. Гюго). Теперь же речь шла о желании изобразить мирных обывателей, отцов и матерей, светских людей и буржуа чуть ли не в свете уголовного мира. «Ярмарка тщеславия» Теккерея, светские персонажи Бальзака — те же Максим де Трай, каторжник Вотрен или проститутка Эсфири и пр.

Пушкин протестует против подобного. В заметке «О записках Самсона» он говорит о появлении «соблазнительных Исповедей философии XVIII века» и последовавших за ним «политических, не менее соблазнительных откровений»; «мы не довольствовались видеть людей известных, в колпаке и в шлафроке, мы захотели последовать за ними в их спальню и далее».

И еще фрагмент из его «Героя», которого многие современники сочли странным для великого художника:

Да будет проклят правды свет,
Когда посредственности хладной,
Завистливой, к соблазну жадной,
Он угождает праздно! — Нет!
Тьмы низких истин мне дороже
Нас возвышающий обман...

Речь шла о мнимом разоблачении историком факта посещения Наполеоном чумного госпиталя в Яффе. Но шире — речь также и о критическом осмыслении целого направления в искусстве, которое пытается в «анатомии» душевного мира человека «разоблачить» все светлые и благородные чувства, сводя всё к «эгоизму и тщеславию».

Эккерман записал такие мысли Гете: «До сих пор человечество верило в героический дух Лукреции, Муция Сцеволы, и эта вера согревала и воодушевляла его. Но теперь появилась историческая критика, которая утверждает, что этих людей никогда и на свете не было, что они не более как фикция, легенда, порожденная высоким патриотизмом римлян. А на что, спрашивается, нам такая убогая правда! Если уж у римлян достало ума их придумать, то надо было бы и нам иметь его настолько, чтобы им верить».

А вот друг Пушкина кн. П. А. Вяземский пишет о кризисе французской поэзии и называет его причину: «Век наш допытлив, исследователен, до крайности привязчив, мнителен, правдив и если лжет, то разве самому себе, и то из безусловной, фантастической любви к истине; а где клятва, там и преступление. На эпическую эпоху нахлынул также потоп всеобъемлющий: потоп книгопечатания. Нет великого человека в глазах камердинера; нет эпических событий и лиц для журналистов, биографов, лазутчиков во стане живых и мертвых. Великие люди допотопные не знали ни камердинеров, ни журналистов; им легко было показаться свету во всеоружии своем сквозь увеличительное и разноцветное стекло преданий. Нынешние действующие лица рассматриваются в микроскопы, которые на белой, пухлой руке красавицы найдут тысячи рытвин и бородавок и в розе мириады отвратительных чудовищ. История была прежде жертвоприношение, апофеозное служение; ныне она сомнение, изобличение и отрицание».

Вот протест против «убогой правды» и у Гёте, и у Пушкина, и у поэтов-современников. И никто из них не был склонен к сентиментальной мечтательности и фантазированию. Но тогда как объяснить желание «возвышающего обмана»? У автора «Фауста»? У автора «Медного всадника» и «Пиковой дамы»? А потому что все они желали, чтобы искусство изображало идеал, причем такой идеал, который они сумели бы найти не в мечтах, а в реальной жизни. Но — будущее оказалось на стороне Гюго и Бальзака.

Пушкин же почти всегда любит своих героев и почти всегда им сочувствует. Новая литература избавлялась от подобного. Избавлялась — потому что не доверяла человеку. «Человеческая комедия» Бальзака в XIX веке, в отличие от «Божественной комедии» Данте, состоит только из одной части — в ней нет «Чистилища» и «Рая». Вслед за Данте Гоголь сумеет написать первую часть «Мертвых душ», а вот усилия дополнить кромешную часть гармонией очищения будут стоить автору жизни...