2 заметки с тегом

Горький

Заметки о Горьком

А. М. Горький (1868—1936)

«Вишневый сад» и Художественный театр в 1900-е годы

А. П. Чехов с артистами МХТ. 1899 год.

В 1901—1904 годы постановка пьес Чехова совпала с началом работы Горького в драматургии. О том, насколько разными были их пьесы и заключенное в них видение современности, можно догадаться уже по оценке Горьким «Вишневого сада» Чехова:

Нового — ни слова. Со сцены повеет на публику зеленой тоской. А — о чем тоска — не знаю.

М. Горький. Письмо К. П. Пятницкому (октябрь 1903 г.)

В театре намечается резкое противопоставление «чеховского» и «горьковского». Немирович-Данченко пишет Чехову письмо:

Ужасно надо твою пьесу! Не только театру, но и вообще литературе. Горький — Горьким, но слишком много Горькиады вредно. Может быть, я не в силах угнаться за этим движением, стар уже, хотя очень оберегаю себя от консерватизма... и при всем этом чувствую тоскливое тяготение к близким моей душе мелодиям твоего пера. Кончатся твои песни, и — мне кажется — окончится моя литературно-душевная жизнь. Я пишу выспренно, но ты знаешь, что это очень искренно. И поэтому, вероятно, никогда раньше меня не тянуло так к Тургеневу, как теперь. И в направлении репертуара мне хочется больше равновесия в этом смысле.

Вл. И. Немирович-Данченко. Письмо А. П. Чехову

Такова логика историко-литературного процесса: Чехов подготовил приход Горького в театр. В 1903 году МХТ получил «Вишневый сад». Станиславского эта пьеса невероятно потрясла:

Сейчас только прочел пьесу. Потрясен, не могу опомниться. Нахожусь в небывалом восторге. Считаю пьесу лучшей из всего прекрасного Вами написанного. Сердечно поздравляю гениального автора. Чувствую, ценю каждое слово. Благодарю за доставленное уже и предстоящее большое наслаждение.

Ежегодник МХТ. 1944. Т. 1. С. 223—224.

«Вишневый сад» ставился на сцене Художественного театра в течение 45 лет более 1200 раз. Пьеса прожила огромную сценическую жизнь. Первой со сцены МХТ сошла «Чайка», вслед за ней «Дядя Ваня» и «Три сестры», но «Вишневый сад» прочно вошел в репертуар. Время корректировало и расставляло свои акценты, менялись исполнители, но основа оставалась неизменной.

Удивительно то, что при таком головокружительном успехе чеховской пьесы сам драматург сурово отверг трактовку пьесы Немировичем-Данченко. Театральный режиссер пишет:

Тут был грех нашего театра, — нечего закрывать глаза, — было просто недопонимание Чехова, недопонимание его тонкого письма, недопонимание его необычайно нежных очертаний... Чехов оттачивал свой реализм до символа, а уловить эту нежную ткань произведения Чехова театру долго не удавалось; может быть, театр брал его слишком грубыми руками, а это, может быть, возбуждало Чехова, так что он это с трудом переносил.

Более того, Чехов заявлял, что ему «сгубили пьесу». С чем именно не мог примириться Чехов, пишет Станиславский:

Что его (Чехова) больше всего поражало и с чем он до самой смерти примириться не мог, это с тем, что его... «Вишневый сад» — тяжелая драма русской жизни. Он был искренне убежден, что это была веселая комедия, почти водевиль.

Ежегодник МХТ. 1943. С. 130.

Пройдет четверть века, но Немирович-Данченко не изменит своего мнения. В своей речи о Чехове 31 января 1929 года по случаю 25-летнего юбилея спектакля он скажет:

Относительно версии о том, что Чехов писал водевиль, что эту пьесу нужно ставить в сатирическом разрезе, — совершенно убежденно говорю, что этого не должно быть.

Сила мхатовского «Вишневого сада» состояла в многоплановости, а именно в желании уловить трагикомическую основу пьесы. Дальше Чехова ставили то в мистическом духе Метерлинка (Мейерхольд, 1904), то в комедийном ключе (Лобанов, 1934), то еще кто во что горазд. Однако эти попытки мало что давали в понимании Чехова. Наиболее верным решением оставалось видение Станиславского и Немировича-Данченко.

Гаев
2017   Горький   драматургия   литература   Чехов

Эпизоды из жизни М. Горького

В журнале «Русский вестник» Н. Я. Стечкин один из первых выступил в негодованием в адрес пьесы М. Горького «На дне»:

Нельзя не пожалеть того общества, которое в полном оголтении самосознания, в забвении своих устоев, своих верований, в растлении нравственности, рвется, как римская толпа времен цезарей, ко всякой новинке и рукоплещет в неистовстве смраду, грязи, разврату, революционной проповеди, сладострастно обтирается, когда ему плюют в лицо со сцены босяцкими устами, в то время, как сам босяцкий атаман, Горький Максим, ударами пера, как ударами лома, рушит и самую почву, на которой стоит это общество.

Какой вредный писатель! Какие жалкие, слепые поклонники, читатели и зрители.

Разумеется, цензура в 1900-е годы не могла пропустить такой пьесы. Уж очень многое было в ней правдой. Разрешили лишь потому, что надеялись на ее «решительный провал». Но провала не случилось: постановки обрели невероятную славу не только в России, но и за рубежом. В Берлине ее поставил Макс Рейнхард, там она была сыграна порядка 500 раз.

А что в России? В России Горький попал под наблюдение полиции. Дело в том, что он был знаком с рабочим-революционером Федором Афанасьевым: они были сожителями в 1892 году. Когда на Афанасьева завели судебное дело и пришли с обыском в его квартиру в Тифлисе, то нашли фотографию мужчины в черном костюме, а на обороте надпись: «Дорогому Феде Афанасьеву на память о Максимыче». Так Горький попал под подозрение. Его сразу переправили из Нижнего Новгорода в Тифлис, посадили в тюрьму. Найденные у него записи, заметки, письма изъяли для пристального изучения. Интересно, что находясь в заключении, художник пишет жене: «„Гиббона“ скоро прочту». Он имеет в виду «Историю упадка Римской империи» Эдварда Гиббона. Уж очень она напоминала ему упадок его собственной империи...

Ложусь, по обыкновению, поздно. В камере всю ночь, до утра, горит лампа, — это, я думаю, сделано для того, чтоб ключник мог, взглянув в окошечко, устроенное в двери, видеть, не перепиливаю ли я решёток в окнах или не собираюсь ли повеситься. Я не хочу ни того, ни другого, тем более, что решётки чертовски толстые, под окном ходит часовой, а вешаться — не на чем.

Допросы Горького не дали никаких результатов: связать его деятельность с «делом» Афанасьева не получалось. И потому писателя освободили. Однако после подобного инцидента «внимание» власти к фигуре Горького только усилилось.

Например, в 1900-е годы Горький подарил революционерам мимеограф — специальное устройство для тиражирования листовок. Полиции донесли об этом, после чего вновь последовал арест. На этот раз Горького спас Л. Толстой, который написал другу министра внутренних дел письмо:

Ко мне обратились жена и друзья А. М. Пешкова (Горького), прося меня ходатайствовать, перед кем я могу и найду возможным, о том, чтобы его, больного, чахоточного, не убивали до суда и без суда содержанием в ужасном, как мне говорят, по антигигиеническим условиям нижегородском остроге. Я лично знаю и люблю Горького не только как даровитого, ценимого и в Европе писателя, но и как умного, доброго и симпатичного человека. Хотя я и не имею удовольствия лично знать Вас, мне почему-то кажется, что Вы примете участие в судьбе Горького и его семьи и поможете им, насколько это в вашей власти.

Вместе с Толстым за Горького вступилась и русская общественность. Писателя освободили и перевели под домашний арест: в его квартире всегда будет находиться полицейский. Это обстоятельство превратило квартиру Горького в целый культурный центр: его посещали Чехов, Бунин, Андреев, Михайловский, Шаляпин и другие.