Блог филолога. Заметки о русской литературе, культуре, языке для студентов и не только.

Эл. почта для связи: kogut@kkos.ru

Позднее Ctrl + ↑

Манифесты русского модернизма

В этом году в издательстве «Пушкинский дом» вышла большая, почти 1000-страничная книга «Литературные манифесты и декларации русского модернизма». В нее вошло большое количество печатных выступлений практически всех модернистских течений в русской литературе конца XIX — первой трети XX века. Многие из них публикуются впервые в полном объеме: декадентство, символизм, постсимволизм, акмеизм, футуризм, «Мезонин поэзии», «Центрифуга», «41°». На мой взгляд, без внимательного изучения входящих в состав этой книги материалов невозможно ощутить живой «нерв» развития русской литературы прошедшего века. Учебные пособия и разного рода исследования по этой теме хороши, но заменить первоисточник они никогда не смогут.

Какие книги нам нужны

В общем, я думаю, что мы должны читать лишь те книги, что кусают и жалят нас. Если прочитанная нами книга не потрясает нас, как удар по черепу, зачем вообще читать ее? Скажешь, что это может сделать нас счастливыми? Бог мой, да мы были бы столько же счастливы, если бы вообще не имели книг; книги, которые делают нас счастливыми, могли бы мы с легкостью написать и сами. На самом же деле нужны нам книги, которые поражают, как самое страшное из несчастий, как смерть кого-то, кого мы любим больше себя, как сознание, что мы изгнаны в леса, подальше от людей, как самоубийство. Книга должна быть топором, способным разрубить замерзшее озеро внутри нас. Я в это верю.

Ф. Кафка, письмо Оскару Поллаку, 1904 год

2017   цитата

«Страдания мои тяжелее стонов моих»: «Левиафан» А. Звягинцева

Кинотворчество Андрея Звягинцева вызвает у меня всё больший интерес. Каждый его фильм представляет собой не только законченное самостоятельное произведение, но и серьезное размышление над насущными вопросами нашего времени. Важно, что это размышление в его творениях является не монологом, а приглашением к интенсивному диалогу, а точнее настоящим вызовом. «Левиафан» (2014) не стал исключением.

Сюжет построен на этапах постепенной утраты главным героем Николаем важнейших опор, без которых немыслима полноценная человеческая жизнь и человек вообще: родного дома, семьи, жены, друзей и, наконец, свободы. Внешняя причина этих утрат невероятно знакома большинству русских людей: власть имущие беспощадно стирают со своего пути «маленьких» людей, не считаясь ни с юридическими, ни с нравственными законами. Точнее, эти законы им попросту незнакомы. У Звягинцева мэр города предстает почти в зверином обличии. Он давно забыл о том, что такое сострадание, понимание и внимание к человеку и его нелегкой судьбе. Вроде бы всё и правда знакомо. Но картина не столько о судьбе русского человека и о социальных проблемах-катаклизмах, хоть они и занимают весьма серьезное место в «Левиафане», сколько о человеке как таковом. И первым сигналом философской углубленности кинокартины является уже ее название.

По сути, перед нами современная версия сюжета библейского Иова, если бы он жил в наше время. Библейский сюжет органично «вкрапляется» в бытовой, я бы даже сказал, чернушный. Поводов к подобным ассоциациям в фильме немало. Действие происходит на «краю света»: в никому неизвестном и всеми забытом городишке на берегу моря. Здесь тонут невесть когда построенные корабли и их обломки; от церкви остались только руины, среди которых собираются местные дети у костра, напоминая больше первых людей-язычников; люди же существуют среди беспросветной грязи, пьянства, забвения, страха, во многом напоминая все те же дикие и отдаленные тысячелетиями времена. Сам же легендарный Левиафан появляется трижды: скелетом неизвестного чудовища на берегу, словно позабытым здесь с древних времен; мелькающим в водных просторах своими темными контурами; в речи священника, покупающего хлеб в магазине. Этот священник и воспроизводит фрагмент библейской легенды об Иове.

Николай, как и Иов, теряет в своей жизни абсолютно всё. Строго следуя библейскому тексту, Звягинцев показывает своего героя невинной жертвой: он не совершил греха и даже более того, невероятными усилиями пытается добиться справедливости в сохранении родного дома, который является не только крышей над головой для него и его семьи, но и олицетворяет родовую память. Почему же страдает современный Иов? Имеет ли он право роптать на божественную волю, несправедливо лишившую его благополучия? Наконец, может ли он усомниться в этой воле и бросить ей вызов, как в свое время это сделал герой библейского текста? Вопросов здесь немало.

Государство обречено стать для человека чудовищем-Левиафаном уже потому, что оно возомнило себя властным над его судьбой. Тяжелые волны разбиваются о каменный берег. Вот-вот случится апокалипсис. Он, по сути, уже наступает. Внешне благополучный сюжет о сооружении церкви на месте безжалостно снесенного семейного жилища знаменует также и внутренний апокалипсис каждого из персонажей. Гибнет жена Лилия. Судьба Николая сломана вдребезги. Его сын обречен. В новой церкви читается лживая проповедь. За обликом священника скрыт змеиный лик. Такое кино шокирует и провоцирует одновременно: рушится всё, к чему можно вернуться как к опоре.

Но именно в этом несправедливом лишении кроется испытание, которому Сатана подвергает человека. Верим ли мы в Бога лишь потому, что наша жизнь благополучна? И утратит ли человек свою веру, когда столкнется с несправедливым наказанием, на которое его, безвинного, обрекает судьба? Здесь и кроется испытание дьявола, которое может породить в человеке ненависть к воле Бога. Иов пережил страшные бедствия, но не отрекся от Бога, за что тот вознаградил его вдвое. Современный же человек, по Звягинцеву, обнаруживает бездну между собственной жизнью, преисполненной лишений и несправедливости, и библейским терпением, в своем крайнем изводе приближенном к смирению. Поэтому режиссер, предлагая зрителю вариант легенды об Иове, не скрывает вины и самого человека.

Можешь ли ты удою вытащить левиафана и верёвкою схватить за язык его? вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его? будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко? <...> Нет на земле подобного ему; он сотворён бесстрашным; на всё высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости.

Иов. 40:20—22; 40:25—26

Если Иов смирился, услышав устрашающий Глас Бога, то герой нашего времени ведет себя иначе. Николай, убитый горем, говорит: «Где твой Бог милосердный? Если бы я свечки ставил и поклоны бил, у меня бы всё по-другому было?». Эта разница между древним и современным сюжетом проливает свет на смысл судьбы главного героя: чуда не происходит, избавления нет, чудовище беспощадно поглощает последние оплоты жизни. Жизнь разверзается бесконечной Пучиной.

В фильме невозможность нового Иова осмысляется как «язва» современности, которой больны все. Социальный конфликт (столкновение мэра и Николая) лишь дополняет, но не определяет эту невозможность. Мэр — «строитель чудотворный» только в буквальном смысле, когда возводит лживую церковь; он же и «горделивый истукан», воля которого возвышается над героем и губит всё, что препятствует ей. Но не менее горделивым оказывается и Николай, хотя и имеющий на то нравственные основания. В его телевизоре мелькают сюжеты, которые пропагандируют заботу государства о духовности. Один из них — история с Pussy Riot. Но образ власти в фильме иной: это толстый мэр, министры, которые во всем угождают ему, священник, который благословляет его на преступные деяния, безликие судьи, монотонно зачитывающие приговоры (это зачитывание неслучайно происходит в фильме дважды: в начале и в конце). Государство, беря на себя функции Бога, обречено изначально. И в этой своей обреченности, вызванной внутренним разложением, близким к самоуничтожению, власть оказывается подобной своим «рабам»-жителям.

«Левиафан» беспощадно предрек близящийся конец мира, в котором повинны все. Эта идея и потребовала от Звягинцева обращения к библейскому мифу, напряженный диалог с которым вывел картину на серьезный художественный уровень. Очевидно, что фильм заслужил полученные награды (победитель Каннского кинофестиваля, Золотой орел, Золотой глобус).

Комментарий к «Ветхому Завету» Д. В. Щедровицкого

Книга Д. В. Щедровицкого представляет собой талантливый комментарий к Ветхому Завету, местами почти построчный его разбор. Называется аккуратно: «Введение в Ветхий Завет» и подзаголовок: «В 8 томах». По сути, это не книга даже, а сборник лекций, с которыми он выступал в разные времена. Лекции объединены сквозным исследовательским сюжетом: последовательным прочтением всех книг, входящих в Ветхий Завет. Я ограничился чтением только трех томов:

  • Том I. Книга Бытия
  • Том II. Книга Исход
  • Том III. Книги Левит, Чисел и Второзакония

Д. В. Щедровицкий исходит из мысли о том, что Библия — книга, равновеликая вселенной. У них один и тот же автор — Бог. Как художественное произведение создается словом, так и мир сотворен Словом. Щедровицкий полнее всех разъяснил на материале первых книг Ветхого Завета (Тана́х), что обозначает расхожая фраза о человеке, который сотворен «по образу и подобию» Божьему. Бог сотворил мир словом («В начале было Слово...»), но и человек может творить словом: назвать что-либо и оно явится нашему внутреннему взору. Получается, по логике библейского текста, вселенная представляет собой внутренний мир самого Бога, находится в Нем и так же подвластна его мысли и слову, как наше воображение подвластно нам. У него получился очень мощный отпор материалистам, циникам и атеистам, у которых эта фраза вызывает насмешку. Но Щедровицкий и не стремится к разделению научно-рационалистического и библейского: он наоборот показывает, что в Библии предсказаны многие научные открытия XX века.

Д. В. Щедровицкий удивительно вдумчив. Вроде бы расхожее понимание, что слово «Библия» произошло от древнегреческого «βιβλία», т. е. книги. Но оказывается, что всё куда интереснее. Древний город Гевал (современный Ливан) по-гречески именовался «Библос», поскольку был посредником в продаже грекам египетского папируса. Постепенно его назвали в честь книги.

בראשית

Вся Библия начинается с буквы «бейт», причем увеличенного размера.

И даже первая буква «Библии» — древнегреческая β, — которая не только является первой буквой слов «бытие» и «Библия», но также происходит от куда более древней еврейской «ב» (бейт). Выбор этой буквы не был случаен: три штриха как бы отгораживают то, что наверху (за пределами человеческого восприятия), то, что внизу (что было до мироздания). Эта книга открыта лишь в одну сторону: о том, что было далее — и в Книге, и во вселенной. Буква тоже открыта только в одну сторону. Кроме того, «байт», «бейт» означает «дом». И тут неслучайно, что имя Бога начинается с непроизносимой буквы «алеф» (אלוהים), которая предшествовала в алфавите букве «бейт» и по-видимому, предшествовала неслучайно: находясь первее «дома» как всего мироздания. Эти наблюдения автора становятся основой для понимания двух Адамов Ветхого Завета. Так постепенно, откровение за откровением, прочитывается лекция за лекцией.

Делюсь только крупицами комментария. Читается он взапой и требует серьезного обдумывания.

Современный кинематограф

Русская школа кинематографа благодаря гению Эйзенштейна стала первой в мире школой кино. Здесь творили такие мастера кинематографа, как Сергей Эйзенштейн, Дзига Ветров, Андрей Тарковский, Сергей Параджанов. Как, имея таких предшественников, можно было пасть до создания «СуперБобровых», «30 свиданий», «Дней выборов», бесчисленных «Ёлок», криминальных сериалов и слезливо-сопливых мелодрам? Как, имея таких режиссеров, как Александр Сокуров, Константин Лопушанский, Олег Тепцов, Рустам Хамдамов, можно со спокойной совестью выдавать немыслимые бюджеты на «Ночных стражей» (230 000 000 руб.), «Вурдалаков» (160 000 000 руб.) и целый легион подобных им фильмов?

«Тихие страницы» А. Сокурова

Экзистенциальная драма по мотивам русской прозы XIX века, в частности, «Преступления и наказания» Ф. М. Достоевского. Режиссер переводит в зрительный ряд атмосферу романа, не касаясь его интриги. Герой в сомнамбулическом состоянии бродит по безмолвному Петербургу.

У «Тихих страниц» (1994) есть подзаголовок — «Малер», по фамилии австрийского композитора, автора звучащих в фильме «Песен об умерших детях». С не меньшими основаниями картина могла бы называться и «Кругом третьим», именно в ней Сокуров опустился еще на один виток небытия, ада, вакуума, абсолютного ничто. «Тихие страницы» — картина, одной из главных тем которой стало взаимоотношение героя и Города, некоего специально сконструированного, герметически замкнутого пространства, — выглядит так, словно фильм каким-то чудом оказался снят еще до изобретения кинематографа, в архаическом до-времени и в еще несотворенном космосе. Бог-Творец, оставленность которым столь изощренно переживали прежние сокуровские герои, здесь пока просто не родился. В финале он предстанет как языческий идол — безмолвный и грозный. Как тот каменный зверь, помесь петербургских львов и римской волчицы, к соскам которой жадно припадет герой, объединивший в себе полустертые черты Родиона Раскольникова и Евгения из «Медного всадника».

Об одной фотографии

На фотографии, сделанной в 1940 году, когда бомбили Лондон, видны руины библиотеки. Сквозь пробоину в крыше видны призраки стоящих вокруг домов, центр зала завален досками и обломками мебели. Но полки были сделаны на совесть, и книги, кажется, совсем не пострадали. Три человека стоят среди этого безумия: один, словно не зная, какую книгу выбрать, читает заглавия на переплетах; другой, в очках, тянется за нужным томом; третий читает, держа открытую книгу в руках. Нельзя сказать, что они повернулись спиной к войне или игнорируют разрушения. И они не считают, что выбор книги важнее жизни снаружи. Они пытаются бороться в заведомо проигрышной ситуации; они отстаивают общее право задавать вопросы; они снова пытаются найти — среди руин, в безумном прозрении, какое дает иногда чтение, — понимание.

Мангуэль А. История чтения. Екатеринбург: У-Фактория, 2008. С. 363—364.

«История чтения» Альберто Мангуэля

Альберто Мангуэль в книге «История чтения» пытается разобраться в сущности этого процесса, начиная с истоков человеческой культуры. Он задается множеством вопросов и дает на них неожиданные ответы. Например, что появилось раньше: чтение или письмо? Есть общества, которые не имеют письменности, но ни одно не выжило без чтения. Представляя собой первый шаг на пути к социализации, поклонение книге является принципом образованного общества. Вспомним жажду чтения у Сервантеса: он читал даже обрывки бумаги, валявшиеся на улице.

Книга является автобиографией читателя. Еще одна удивительная мысль, которую Мангуэль показывает, вглядываясь в глубины мировой культуры. Более того, книга содержит в себе историю предыдущих прочтений: каждый следующий читатель одной книги оказывается под впечатлением от того, что произошло с книгой раньше. История литературы — это история чтения.

Августин был потрясен чтением своего приятеля Амвросия. Тот читал молча. С 384 года берет свой отсчет молчаливое чтение, которым мы чаще пользуемся и сегодня. Но уже тогда Августина изумляло искусство читать про себя. Более того, в 1658 году Жан Расин в восемнадцать лет не только прочитал греческую повесть «Феоген и Хариклея», но выучил ее наизусть, поскольку ей угрожало сожжение.

Сегодня мы читаем не только молча, но также делаем пометки на полях. Однако все реже мы полагаемся на собственную память, как это делал Расин. Мы оставляем пометки ручкой или карандашом на полях, приклеиваем стикеры, составляем конспекты. В XIII веке при Фурнивале студенты не пользовались письменными принадлежностями: они стоят или сидят перед открытыми томами, запоминая вид абзаца, расположение букв, поручая самые важные места собственной памяти. Они полагались на библиотеку, хранящуюся у них в головах и запоминали большие объемы, пользуясь удивительными приемами мнемотехник. Благодаря им они в любой момент с легкостью извлекали нужную строку из своей памяти. Они верили, что запоминать текст полезно для здоровья, ссылаясь на авторитет римского врача Антилла (II век).

И так до тех пор, пока Петрарка не изобретет новый способ чтения, удививший многих современников...

Прочитайте эту книгу, не пожалеете.

«Неистовые модернисты»

Французские режиссеры сняли серию документальных фильмов «Неистовые модернисты» по мотивам книги Д. Франка «Время богемы». Всего вышло 6 серий, каждая из которых длится около 50 минут. Фильмы великолепны.

Ранее Ctrl + ↓