А. Ф. Лосев — гимназист выпускного класса, 1911 год.

Читаю о судьбе Алексея Федоровича Лосева (1893—1988). Математика играла в его жизни и философии одну из главных ролей, в его античных штудиях была связана с астрономией и музыкой. Лосев серьезно занимался рядом математических проблем, особенно анализом бесконечно малых, теорией множества, теориями комплексного переменного, пространствами разного типа. Он общался с великими русскими математиками Н. Н. Лузиным и Д. Ф. Егоровым. Супруга Лосева Валентина Михайловна была математиком и астрономом, ученицей академика В. Г. Фесенкова и профессора Н. Д. Моисеева.

Обсуждение философско-математических проблем было для Лосева не только обычным, повседневным делом, но еще и глубоко внутренним, даже интимным. Для него и Валентины Михайловны существовала их общая наука, которая есть и астрономия, и философия, и математика. В тюрьме он прошел «подробный курс дифференциального и интегрального исчисления под хорошим руководством» и обдумал «целую диалектическую систему анализа, куда в строгом порядке и системе входят такие вещи, как ряды Тейлора, Маклорена и Коши, формулы Эйлера с величиной — e, уравнения Клеро, Бернулли и Риккатти, интегрирование по контуру и т. д.». Его вместе с Валентиной Михайловной привлекает философский аспект теории аналитических функций (интегрирование по контуру, теоремы Моавра, Грина, Стокса и др.), которые Лосев приводит «в стройную диалектическую систему».

Мысли о единении философии, математики, астрономии и музыки, столь характерные для античной культуры, не покидают ученого. Математика и музыкальная стихия для него едины. Отсюда, например, его труд — «Музыка как предмет логики» (1927). В 1968 году выйдет «Проблема Вагнера в прошлом и настоящем». В 1978 году — «Исторический смысл эстетического мировоззрения Вагнера». Посмертно выйдет «Основной вопрос философии и музыки» (1990). Сохранились материалы, посвященные музыкальной проблематике: доклады «Музыка и математика», «О понятии ритма», «Непосредственные данные музыки», «Шеллинг о ритме», «Гегель о ритме», «Диалектика музыкального образа», «К вопросу о систематике музыкально-теоретических категорий», «О понятии и структуре ритма».

Чехов в 1898 году

Что было бы после «Вишневого сада», доживи Чехов до ста лет? В 1920-е годы стало известно о том, как Чехов поделился со Станиславским, Вишневским и Книппер двумя драматургическими сюжетами. Первый сюжет — о любви двух друзей к одной и той же женщине. Оба они уезжают в экспедицию на Северный полюс. Декорация последнего действия изображает громадный корабль, затертый во льдах. В финале пьесы оба приятеля видят белый призрак, скользящий по снегу. Очевидно, это тень или душа скончавшейся далеко на родине любимой женщины. События, вполне мыслимые в художественном мире символистов.

Другой замысел — пьеса «без героя». В течение трех действий героя ждут, о нём говорят. Он то едет, то не едет. А в четвертом действии, когда всё уже приготовлено для встречи, приходит телеграмма, что он умер. От этого сюжета — прямая дорога к трагедии С. Беккета «В ожидании Годо», с которой связано рождение театра абсурда.

Невероятные замыслы. А ведь уже в 1890-е годы у Чехова среди заготовок для будущих произведений появилась странная, разрывающая привычный для нас реалистический контекст чеховских записных книжек заметка: «Разговор на другой планете о земле через 1000 лет: помнишь ли ты то дерево... (березу)».

Студентом А. А. Фет жил в семье Аполлона Григорьева. Сам начинающий поэт, он дружил с Аполлоном, тоже подававшем надежды. И оба были влюблены в «крестовую сестру» Аполлона Лизу (его мать ее крестила), Григорьев — страстно влюблен и писал об этом в стихах, Фет — умеренно и в тогдашних стихах молчал. По настоянию родителей Лизу выдали замуж за некоего офицера, друзья-поэты были шаферами на свадьбе. А вскоре она призналась Фету, что безумно в него влюблена, а мужа совсем не любит. И предложила прийти к нему поздно вечером, нарядившись для дворни крестьянкой (якобы приехала из деревни дочь кормилицы). Но осторожный Фет отказался. Затем последовал семейный скандал: муж нашел письма Фета (хранимые женой), и Лиза возмечтала, что состоится дуэль, Фет убьет мужа, а она станет женой любимого... Дуэли не было, Лиза опять стала предлагать свидания, на которые теперь Фет согласился. Вся эта история описана в поэме позднего Фета «Студент» (1884).

Б. Ф. Егоров, соратник Ю. М. Лотмана, вспоминал о его студенчестве:

К непрерывным, по 12 часов ежедневно, университетским и библиотечным занятиям, прибавлялись еще домашние штудии, да еще нужно было прирабатывать для нормального материального существования, поэтому Лотман уже тогда научился спать по 4 часа в сутки. Конечно, это было сжигание организма, похлеще алкогольного изматывания, и оно потом очень-очень пагубно отразилось на здоровье уже почтенного ученого, но и тогда тревожные симптомы не остановили бессонных творческих занятий.

Мода на кладбищенские прогулки и на чтение надгробных памятников возникает в XVII веке. Появляется сравнение кладбища с библиотекой, причем именно кладбище — подлинная библиотека. Кладбище трактуется как источник подлинной мудрости, противостоящей ложной книжной учености.

Автор одного из первых образцов кладбищенской поэзии А. Грифиус называет кладбище школой: «О школа, в которой нам, смертным, преподается высшее искусство! Не пыльные листы, не полные безумия книги открываются здесь... Кто здесь проводит свои часы, выучивает путь к вечности», — написано в 1656 году («Мысли о кладбище и местах упокоения мертвых»). Томас Парнелл: «Я иду туда, где, под землей, на самом деле обучаются мудрости», — 1721 год («Ночные стихи о смерти»).

Мода на гуляние переходит в эпоху романтизма и в Россию. Появляются печатные отчеты о таких прогулках. Вот один из них, опубликованный в журнале «Благонамеренный» (1821, ч. 16):

А этот камень, обвалившийся в яму, чьи останки сокрывает?
На передней части высечены слова:
«Здесь покоится тело Раба Божия Андрея, служителя *** жития его было 78 лет и 9 месяцев».
На правой стороне, слова от имени господина:
«Сей памятник в знак благодарности господина к верному слуге».
На левой стороне, слова от имени усопшаго:
«Ныне отпущаеши, владыко, раба твоего».
Вероятно, это сделалось без намерения; но выражения благодарности барина — выставка лет усопшаго и его воззвание ... право, мне кажется, что одна сторона памятника смеется над другой.

Август — самый популярный месяц в русской поэзии. Рассказываю, почему так, и останавливаюсь на двух стихотворениях об августе — О. Э. Мандельштама и Б. Л. Пастернака.

Пушкину была чужда и неприятна одна сторона в европейском искусстве — пафос «разоблачения». Ранее считалось, что простой народ составляет в литературе некое нравственное исключение (В. Гюго). Теперь же речь шла о желании изобразить мирных обывателей, отцов и матерей, светских людей и буржуа чуть ли не в свете уголовного мира. «Ярмарка тщеславия» Теккерея, светские персонажи Бальзака — те же Максим де Трай, каторжник Вотрен или проститутка Эсфири и пр.

Пушкин протестует против подобного. В заметке «О записках Самсона» он говорит о появлении «соблазнительных Исповедей философии XVIII века» и последовавших за ним «политических, не менее соблазнительных откровений»; «мы не довольствовались видеть людей известных, в колпаке и в шлафроке, мы захотели последовать за ними в их спальню и далее».

И еще фрагмент из его «Героя», которого многие современники сочли странным для великого художника:

Да будет проклят правды свет,
Когда посредственности хладной,
Завистливой, к соблазну жадной,
Он угождает праздно! — Нет!
Тьмы низких истин мне дороже
Нас возвышающий обман...

Речь шла о мнимом разоблачении историком факта посещения Наполеоном чумного госпиталя в Яффе. Но шире — речь также и о критическом осмыслении целого направления в искусстве, которое пытается в «анатомии» душевного мира человека «разоблачить» все светлые и благородные чувства, сводя всё к «эгоизму и тщеславию».

Эккерман записал такие мысли Гете: «До сих пор человечество верило в героический дух Лукреции, Муция Сцеволы, и эта вера согревала и воодушевляла его. Но теперь появилась историческая критика, которая утверждает, что этих людей никогда и на свете не было, что они не более как фикция, легенда, порожденная высоким патриотизмом римлян. А на что, спрашивается, нам такая убогая правда! Если уж у римлян достало ума их придумать, то надо было бы и нам иметь его настолько, чтобы им верить».

А вот друг Пушкина кн. П. А. Вяземский пишет о кризисе французской поэзии и называет его причину: «Век наш допытлив, исследователен, до крайности привязчив, мнителен, правдив и если лжет, то разве самому себе, и то из безусловной, фантастической любви к истине; а где клятва, там и преступление. На эпическую эпоху нахлынул также потоп всеобъемлющий: потоп книгопечатания. Нет великого человека в глазах камердинера; нет эпических событий и лиц для журналистов, биографов, лазутчиков во стане живых и мертвых. Великие люди допотопные не знали ни камердинеров, ни журналистов; им легко было показаться свету во всеоружии своем сквозь увеличительное и разноцветное стекло преданий. Нынешние действующие лица рассматриваются в микроскопы, которые на белой, пухлой руке красавицы найдут тысячи рытвин и бородавок и в розе мириады отвратительных чудовищ. История была прежде жертвоприношение, апофеозное служение; ныне она сомнение, изобличение и отрицание».

Вот протест против «убогой правды» и у Гёте, и у Пушкина, и у поэтов-современников. И никто из них не был склонен к сентиментальной мечтательности и фантазированию. Но тогда как объяснить желание «возвышающего обмана»? У автора «Фауста»? У автора «Медного всадника» и «Пиковой дамы»? А потому что все они желали, чтобы искусство изображало идеал, причем такой идеал, который они сумели бы найти не в мечтах, а в реальной жизни. Но — будущее оказалось на стороне Гюго и Бальзака.

Пушкин же почти всегда любит своих героев и почти всегда им сочувствует. Новая литература избавлялась от подобного. Избавлялась — потому что не доверяла человеку. «Человеческая комедия» Бальзака в XIX веке, в отличие от «Божественной комедии» Данте, состоит только из одной части — в ней нет «Чистилища» и «Рая». Вслед за Данте Гоголь сумеет написать первую часть «Мертвых душ», а вот усилия дополнить кромешную часть гармонией очищения будут стоить автору жизни...

Несколько мыслей по поводу одного из самых известных стихотворений Ф. И. Тютчева «Silentium!».

1899 год. Еще раз: 1899 год! Дмитрий Иванович Менделеев написал статью «Экзамены». Ее переиздадут только спустя 100 лет. Главная мысль Менделеева — уничтожение экзаменов.

Как науки сами, так всякие учебные заведения назначены для удовлетворения жизненной потребности в сохранении мудрости (т. е. изобретений и открытий всякого рода), достигнутой людьми ранее, до нашего времени включительно, — чтобы уметь приложить эту мудрость к жизни, во-первых, а затем, чтобы можно было идти — могущему вместить — и дальше самостоятельно, не повторяя одни зады. <...>

Устные, массовые экзамены (т. е. переходные и выпускные) при обучении следует уничтожить, а на вступительные (состязательные) следует смотреть только как на неизбежную необходимость, определяемую отношением спроса (т. е. числа желающих поступить) к предложению (т. е. к числу принимаемых).

Самое важное: Менделеев выступает против сведения экзамена к проверке «задов», т. е. только выученного.

При краткости устного испытания, возможности верного суждения о знаниях ученика никакому экзаменатору, если он не знает хода занятий своих учеников за длинный срок учения или если он не получил, чрез задачи или письменные ответы, твердого убеждения в том, что ученик действительно знает то, в чем его экзаменуют. <...> В действительности, экзамены, особенно устные, всегда более или менее — лотерея, как часто и говорят; пора с этим покончить. И от этого дело обучения только улучшится, а лишние муки пропадут.

Прошло 126 лет. И мы всё еще это не усвоили.

В 1870 году российский педагог Владимир Яковлевич Стоюнин опубликовал статью «Мысли о наших экзаменах». Она не понравилась министерству, поэтому Стоюнину пришлось покинуть гимназию, в которой он преподавал. А вот его «Заметки о русской школе», где говорится о тех, кто оканчивает общеобразовательную школу:

У даровитых из них окажется, может быть, довольно познаний по разным наукам, но зато как мало высших понятий, которые должны бы были связывать в одно целое все эти разнородные познания, приобретенные памятью в разное время, и которые приводили бы его к сознанию, для чего ему передавались эти именно познания. У него, в голове много имен, фактов, чисел, фраз, отдельных представлений и общих заученных мыслей, не всегда, впрочем, ясных, которые скоро забудутся, но у него слишком мало материала, чтобы составлять правильные посылки и из них делать верные заключения в вопросах, касающихся его жизни и физической, и умственной, и нравственной...

Напрасно нам говорят о том прочном формальном умственном развитии, которое является плодом изучения классических языков. Не оспаривая этих плодов, мы скажем, что по меньшей мере странно развивать аппетит и не давать пищи, развивать умственные силы и не давать нужного материала для того мышления, на которое вызывает жизнь. Не будет же думать молодой человек вне школы о периодах Цицерона и о героях Софокла или Виргилия. Жизнь встретит его множеством вопросов, для разрешения или, по крайней мере, уяснения которых потребуется не только приготовленный крепкий ум, но и выработанные ясные понятия обо всем том, что связывается с нашей жизнью. Без них, что сделает ваш развитой ум? Цитаты из Фукидида и Тита Ливия не помогут, а настоящий научный материал, нужный для правильных выводов, оказывается очень скудный. Отсюда является блуждание ума, мечтание, вытекающее из случайной ассоциации понятий, видится недомыслие в суждениях и поступках. Очевидно, что образование не доведено до конца, что ему недостает чего-то самого существенного. Молодая натура стремится к жизни, кипит, рвется к деятельности, а внутри себя чувствует пустоту, беспочвенность; идеалам развиться не из чего; остается или предаться животным наклонностям, удовлетворению чувственных аппетитов, или искать выхода из своего неопределенного и тяжелого положения в каких-либо безумных замыслах, в которых видятся все те же неясные понятия, неразвитые наукой. Это ли мы должны назвать образованием? Или нам укажут на тех молодых людей, которых знакомили с разными видами животных и растений, заставляли делать разные математические выкладки, заучивать множество географических и исторических имен и фактов и проч. Да, им старательно укладывали в головы разные познания, но приведены ли они в надлежащую связь между собой, в такую связь, от которой бы просветлело в душе, сделалось бы ясным, для чего и как жить, в какой сфере искать себе идеалов, чтобы почувствовалось, что учат для жизни, а не для школы.

Тем временем прошло 155 лет.

В этом блоге я выкладываю большие посты. А вот маленькие выходят чаще и появляются в отдельном канале. Можно подписываться.

Средневековье было любимой эпохой Блока. Объясним его интерес к «Легенде о прекрасном Пекопене и о прекрасной Больдур» Гюго (к которой он написал предисловие), «Действу о Теофиле» Рютбефа. На обложке первого издания «Стихов о Прекрасной Даме» — готический шрифт.

В «Крушении гуманизма» Блок представил движение истории как вырождение культуры в цивилизацию. Наивысшей точкой прошлого остаётся только Средневековье с его спиритуальностью, небрежением к плоти, вознесенностью над бытом и обществом.

Блока привлекало в Средневековье соединение противоположностей, он даже задумал написать историю театра. Читал работу Алексея Веселовского «Старинный театр в Европе», делал выписки из нее: «Сначала неприкосновенность святыни не допускала людям маскироваться в святых, их роли в процессиях исполняли куклы и марионетки, и только впоследствии, при ослаблении первоначального пуризма, постепенно сплотились те разнохарактерные толпы пестрых масок, которые фигурировали при каждом народном торжестве» (запись 1907 года).

Обложка первого издания «Стихов о Прекрасной Даме»