15 заметок с тегом

философия

Открытие мира

Тарковский на съемках «Соляриса»

«Вчера Н. Сизов сообщил мне претензии к „Солярису“, которые исходят из различных инстанций: от отдела культуры ЦК, от Демичева, от Комитета и от главка. 35 из них я записал... Если бы я захотел их учесть (что невозможно), от фильма ничего бы не осталось», — пишет А. Тарковский в дневнике от 12 января 1972 года. Тупость и неспособность начальства понять кино подобного «Солярису» уровня более чем очевидны. К сожалению, в наши дни таких людей не стало меньше.

Список из 35 претензий к «Солярису» Тарковский приводит в дневниках. См. об этом: Тарковский А. Мартиролог. Дневники 1970—1986. Италия: Международный Институт имени Андрея Тарковского, 2008. С. 67—68.

Вместе с тем, смотреть и пересматривать серьезное кино крайне трудно. Подобное занятие требует от зрителя немало решимости, внутренних сил, нервного напряжения, местами доходящего до изнурения, а то и почти душевного истощения. Но только так и никак больше начинают хотя бы немного открываться по-настоящему глубокие смыслы. Недавно я пересмотрел «Солярис» третий раз в жизни. И наконец решился немного написать о нем.

Хари в фильме «Солярис»

В основу фильма, снятого по мотивам романа С. Лема, положен сюжет путешествия, который является одновременно и сюжетом возвращения, поскольку начальная и конечная его точки совпадают: речь идет о доме, а точнее об обретении человеком своего дома. Этот дом отчетливо «прорисован» в первых же эпизодах фильма. Режиссеру важно показать его многолетнюю историю. Ник Кельвин — отец главного героя Криса — отмечает, что этот дом напоминает ему дом его деда. Своим интерьером — картинами на стенах, бюстом Сократа, старинной мебелью — этот дом, возведенный посреди природы, отдаленно напоминает дворянские имения XIX века, которые являются не только местом жилья, но также хранят родовую память о сменявших друг друга поколениях людей. И даже животные, которые обитают здесь, осознаются как постоянные спутники человека: собака и лошадь. И потому есть в этом доме что-то естественное, доходящее до ощущения первобытного уклада.

Сюжет обретения дома в фильме сопоставлен с сюжетом его утраты. Каждый из героев фильма переживает вину перед близкими людьми. На станции «Солярис» погибает Фехнер, который, как вспоминает Бертон, на еще на Земле оставил сиротой сына, ушел из семьи. Затем сам Бертон приезжает к старому другу с внуком, которого ему не на кого оставить. Каким-то причудливым образом с оставленным ребенком связан погибший при загадочных обстоятельствах Гибарян. И именно Гибарян сформулирует точную причину происходящих на «Солярисе» чудовищных катастроф: «Здесь, скорее, что-то с совестью».

Материализацией мук совести для главного героя становится явление покончившей с собой жены Хари, а вместе с ней и памяти о живом и близком человеке, который умер по его вине. Крис пытается убить «гостью», расправиться тем самым со своей мучительной болью. И попытка отправить Хари в космос завершается случайным пожаром. Пламя повреждает его одежду, поджигает всю комнату, намекая на суть совершенного Крисом поступка: огнем слепой ярости уничтожить память, не дающую покоя душе, освободить себя от вины. И вновь мы сталкиваемся с отпадением, с уничтожением воспоминаний о доме.

Тарковский напряженно размышлял о сценах с огнем в своих дневниках: «Придумалась интересная линия костра для „Соляриса“: Первый костер — тот, в котором Крис сжигает все ненужные бумаги и вещи накануне отлета. <...> В одном из африканских племен есть обычай раз в год сжигать в огромном общем костре одежду, утварь, предметы обихода. Для того, чтобы очиститься и начать новую жизнь. У итальянцев во время наступления Нового года принято выбрасывать из квартир старую мебель. Вообще сжигать свои старые бумаги и вещи. В этом есть что-то древнее, подсознательное и остро-чувственное».

Тарковский А. Мартиролог. Дневники 1970—1986. С. 34.

Огонь в фильме «Солярис»

Но есть в фильме и другой огонь: домашний очаг, согревающий душу. Крис берет в космос единственную пленку, напоминающую ему об отцовском доме на Земле. На ней — мальчик, который разводит костер, бежит за отцом, падает. Точно так же, как падает Крис, впервые попавший на космическую станцию. И все эти падения словно бы намекают нам о неумении человека передвигаться в мироздании, о непонимании им чего-то жизненно важного. В конце фильма герой превращается в этого ребенка: мать омывает рану на его руке; затем он возвращается к отцу и падает перед ним на колени, вновь напоминая раскаявшееся дитя из полотна Рембрандта «Возвращение блудного сына» на известный библейский сюжет. В какой-то мере в ребенка превращается и черствый Сарториус, который в конце фильма берет в руки детский мячик.

Последняя сцена «Соляриса» и картина Рембрандта «Возвращение блудного сына» (1666—1669)

Герои в фильме по-разному достигают человеческого «облика». В этом плане интересен образ Хари. Если в начале она не узнает себя в зеркале и на фотографии и признается Крису в том, что забыла нечто важное, то находясь в библиотеке станции произносит проникновенный монолог: «А ведь это вы сами, это ваша совесть!». После него Крис упадет перед ней на колени. Интересно, что в этот момент Хари неизбежно приходит к мысли о жертвоприношении ради любимого, тем самым осознавая истинное предназначение человека в мире. Эту сокровенную мысль Тарковский вынашивал в течение всей жизни, повторяя, что человек живет вовсе не для того, чтобы быть счастливым. Есть вещи куда важнее счастья.

Фрагмент видеоинтервью с Тарковским, в котором он говорит о своем понимании счастья.

Хари в фильме «Солярис»

Проблему человеческого счастья и понимания им своего места в мироздании в фильме точно формулирует Снаут: человек ищет «зеркало». Человеку нужен человек. Является ли Хари человеком? Она сосредоточенно созерцает картину Брейгеля «Охотники на снегу» на стене библиотеки. И камера вместе с героиней погружается в эту картину, неторопливо скользя по мельчайшим деталям полотна: летящая в небе птица, сплетения ветвей и ствола, даль, каток, второй каток... Полет-созерцание по картине переходит в картины реальной жизни: мальчик, бегущий по снегу. Эти две реальности причудливо перекликаются и переплетаются друг с другом. Перед нами главный человеческий жест: доказательством того, что Хари стала человеком для Тарковского являются не только и не столько ее слезы, нежность к Крису, сколько ее способность мыслить, погружаться в глубины созерцания.

Питер Брейгель Старший «Охотники на снегу» (1565) — часть цикла из шести картин с изображением времен года, из которых сохранились пять.

Обретенный на Солярисе дом описан в романе С. Лема. В определенной мере он перекликается с открытием Кельвина у Тарковского: «В мерном дыхании волн я впервые так полно ощущал исполинское присутствие; мощное, неумолимое молчание. Погруженный в созерцание, окаменевший, я опускался в недосягаемые глубины и, теряя самого себя, сливался с жидким, слепым гигантом. Я прощал ему все, без малейшего усилия, без слов, без мыслей». Мыслящий Океан таит неведомые бездны мироздания, которые открываются мыслительному взору человека, готового к свершению «жестоких чудес»:

Я ни на одну секунду не верил, что жидкий гигант, который уготовил в себе смерть сотням людей, к которому десятки лет вся моя раса безуспешно пыталась протянуть хотя бы ниточку понимания, что он, несущий меня бессознательно, как пылинку, будет взволнован трагедией двух людей. Но его действия преследовали какую-то цель. Правда, даже в этом я не был абсолютно уверен. Но уйти — значит зачеркнуть ту, пусть ничтожную, пусть существующую лишь в воображении возможность, которую несет в себе будущее. Так что же — годы среди мебели и вещей, которых мы вместе касались, в воздухе, еще хранящем ее дыхание? Во имя чего? Во имя надежды на ее возвращение? Надежды не было. Но во мне жило ожидание — последнее, что мне осталось. Какие свершения, насмешки, муки мне еще предстояли? Я ничего не знал, но по-прежнему верил, что еще не кончилось время жестоких чудес.

С. Лем. Солярис. Пер. Г. А. Гудимова и В. М. Перельман.


В своих дневниках А. Тарковский делает запись: «На днях имел разговор с нашим звукооператором Ю. Михайловым. Правда, звукооператор он прекрасный. Не следует, говорит он, брать для картины Баха. Это, мол, модно. Многие берут Баха. Чудак. Мало ли что „модно“. Я хочу взять фа-минорную хоральную прелюдию для органа не потому, что это модно, а потому, что это прекрасная музыка».

Тарковский А. Мартиролог. Дневники 1970—1986. С. 34.

Если вслушиваться в Баха, то начинаешь понимать, что он как никто другой смог понять сущность Бога в мироздании, сущность уготованного человеку места в мире, единственность этого места. Фа-минорная хоральная прелюдия Баха очень тесно связана для меня с судьбой Тарковского. Не только потому, что это музыкальная тема гениального «Соляриса», но и из-за неумолимой горечи уготованной каждому из нас участи. Бах, словно понимал это, словно написал мелодию о судьбах мира, о судьбе каждого из нас, о глубинном зове к иному порядку мироздания.

2018   кино   мысли   Тарковский   философия

Снова про Новый год

Нет ничего хуже пошлого сценария Нового года, в который обязательно входят «Ирония судьбы», салат «Оливье» и многое другое. Подлинный сакральный смысл этого праздника оказался забытым. Более того, мы приблизились к той опасной черте, переход через которую грозит утратой не только памяти о традициях, но и памяти вообще, то есть всеобщим забвением.

В декабре я перечитывал Мирча Элиаде, который писал о значении Нового года в понимании древних людей: переход старого порядка к новому посредством мистерии, таинства:

В некоторых обществах преобладают церемонии тушения и разжигания огня, в других — изгнание демонов и болезней (с помощью шума и резких телодвижений), в третьих — изгнание «козла отпущения» в образе животного или человека и т. д. Но значение всей церемонии в целом, как и отдельных составных ее частей, достаточно ясно: в момент такого рассечения времени, каким является Новый год, мы присутствуем не только при фактическом окончании одного промежутка времени и начале другого, но также и при отмене прошедшего года и истекшего времени. Таком, впрочем, И смысл ритуальных церемоний очищения: сожжение, аннулирование грехов и ошибок отдельного человека и всей общины в целом, а не простое «очищение». Возрождение, как указывает на то само это слово, — это новое рождение. Ежегодное изгнание демонов, грехов и болезней, в сущности, является попыткой вернуть хотя бы на миг мифическое изначальное Время, «чистое» Время, каким оно было в «момент» Сотворения. Любой Новый год — это возобновление Времени с его начала, то есть повторение космогонии.

Мирча Элиаде. Избранные сочинения: Миф о вечном возвращении; Образы и символы; Священное и мирское. М.: Ладомир, 2000. С. 57.

Ранее человек приобщался к сакральному через таинство мистерии, а не через выступления Путина и «Иронию судьбы». В Новый год важно прикоснуться к этому изначальному времени, к его первоистоку и потому необходимо очень тщательно отбирать книги, которые вы будете читать, фильмы, которые будете смотреть и музыку, которую будете слушать. Прежде чем вступить в новый исторический цикл, нужно выйти из старого, приблизившись к той точке, в которой времени еще не существует.

2017   жизнь   мысли   новогоднее   философия

Неизвестный М. В. Ломоносов: философская лирика

В 2016 году я запустил научно-популярную рассылку о русской литературе XVIII века. Она платная, но интересная. В качестве бонуса привожу одно из писем курса.

Это письмо писалось дольше предыдущих. У автора были сомнения по поводу необходимости включать рассмотрение духовных од Ломоносова в курс. Однако их значение столь велико, что обойти стороной их не получится. Духовные оды Ломоносова важны для нас не только сами по себе. Дело в том, именно с них берет начало русская философская лирика. Мы обратим внимание на следующие произведения:

  • подражания псалмам;
  • «Ода, выбранная из Иова, главы 38, 39, 40 и 41»;
  • «Вечернее размышление о Божием Величестве при случае великого северного сияния»;
  • «Утреннее размышление о Божием Величестве».

Ломоносов, занимаясь астрономией, видел в телескопе шар планеты, проходящий по орбите Солнца. И он задавался вопросом: есть ли на этом шаре жизнь, разум? У этого инопланетного народа своя история. Нужно ли проповедовать Евангелие инопланетянам? Он пишет работу «Явление Венеры на Солнце», в которой говорит о двух Книгах: природе и Библии.

Создатель дал роду человеческому две книги. В одной показал свое величество, в другой — свою волю. Первая — видимый сей мир, им созданный, чтобы человек, смотря на огромность, красоту и стройность его зданий, признал божественное всемогущество, по мере себе дарованного понятия. Вторая книга — священное писание. В ней показано создателево благоволение к нашему спасению. В сих пророческих и апостольских богодохновенных книгах истолкователи и изъяснители суть великие церковные учители. А в оной книге сложения видимого мира сего суть физики, математики, астрономы и прочие изъяснители божественных, в натуру влиянных действий суть таковы, каковы в оной книге пророки, апостолы и церковные учители. Нездраворассудителен математик, ежели он хочет божескую волю вымерять циркулом. Таков же и богословия учитель, если он думает, что по псалтире научиться можно астрономии или химии.

Ломоносов, по сути, первый в России ученый, понявший взаимопроникновение науки и веры, где одно не препятствовало другому («Правда и вера суть две сестры родные, дщери одного всевышнего родителя»). Он обращается к «Шестодневу» Василия Великого — комментарий Книги Бытия о шести днях творения.Вчитываясь в Ломоносова, мы понимаем, что он не был до конца материалистом. Его миропонимание было основано на глубинном понимании места науки в Божьем Промысле.

Рисунок Ломоносова к работе «Явление Венеры на Солнце»

А. С. Пушкин писал: «Переложения псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии священных книг суть его (Ломоносова) лучшие произведения. Они останутся вечными памятниками русской слвоесности». В своих переложениях псалмов Ломоносов достиг какого-то предела ясности, простоты и даже интимности, которые присущи потаенному разговору с Богом.

«Псалтирь» — это библейская книга Ветхого Завета. Она состоит из 150 или 151 песен, которые называются псалмами.

Ломоносов отбирал те псалмы, которые были связаны с волновавшими его чувствами. Эти псалмы связаны у поэта со сложнейшими этическими и мировоззренческими проблемами. Если в одах мы видели восторг и волнение, то здесь ощущается необычайное внутреннее напряжение мысли и глубина проникновения в тайну мира. Вслед за Ломоносовым к библейскому тексту будут обращаться Сумароков и Державин, но Ломоносов это делает впервые. Его волнует вопрос, который станет одним из центральных в творчестве нескольких поколений поэтов: взаимоотношения власти и человека. Вот фрагмент из переложения псалма 145:

Никто не уповай во веки
На тщетну власть князей земных:
Их те ж родили человеки,
И нет спасения от них.

Когда с душею разлучатся
И тленна плоть их в прах падет,
Высоки мысли разрушатся
И гордость их и власть минет.

Смысл этого фрагмента становится отчетливо ясен лишь при соотнесении его с текстом «Псалтири», псалма 145:

Не надейтеся на князи, на сыны человеческия, в нихже несть спасения. Изыдет дух его и возвратится в землю свою. В той день погибнут вся помышления его.

Как видим, Ломоносов не только подражает псалму, но дописывает его, а именно две последние строки. Заметим, что в тексте псалма ничего не сказано о «гордости» и «власти» «князей земных». Смысл псалма состоит в напоминаии о неизбежности смерти духа и мыслей. Под пером Ломоносова эта смерть получает отчетливую характеристику, а «гордое» существование земных царей осмысляется как проявление зла, укоренного в мироустройстве. Причем Ломоносов понимает это зло в социальном аспекте, чего также нет в оригинальном тексте псалма.

В переложении псалма 143 мы также встречаемся с «дописыванием» священного текста поэтом:

Счастлива жизнь моих врагов!
Но те светлее веселятся,
Ни бурь, ни громов не боятся,
Которым вышний сам покров.

Заметим, что в «Псалтири» отсутствует тема веселья. Вторую строчку Ломоносов добавляет «от себя». Образ веселящихся врагов важен для него, потому что является частью судьбы поэта, ощущавшего себя одиноким в своей каждодневной «борьбе» за просвещение. Тема одинокого человека, затерявшегося в лабиринте человеческих страстей открывается благодаря автобиографическому контексту псалмов. Впервые об этом заговорила исследователь Д. К. Мотольская в 1947 году. Ломоносов в псалмах просит Бога не позволить «врагам возвеселиться» и торжествовать над его несчастьями.

Переложениями псалмов после Ломоносова будут заниматься Тредиаковский, Сумароков и многие другие поэты. Как видим, уже у Ломоносова эти переложения обретают личностное начало, которое образует приращение новых смыслов.

Переложения псалмов 34, 143, 145


Перейдем к следующему произведению Ломоносова — «Ода, выбранная из Иова». Оно посвящено также переложению библейского текста, но на этот раз в центре внимания автора была «Книга Иова».

Кратко напомним сюжет этой Книги. Это библейское повествование о невинном страдальце Иове. У него есть огромные богатства — всё, о чем можно мечтать. И ангел поспорил с Богом о том, насколько бескорыстно ему предан Иов-праведник. Так Иов лишается всего: дома, имущества, родных, здоровья. На картине Репина запечатлен момент, когда к Иову пришли друзья, сели молча и сидели три дня.

И. Е. Репин «Иов и его друзья» (1869)

И тут Иов воскликнул, проклиная тот день, когда он родился. На протяжении многих лет его учили, что беда — это Божья кара. Но почему сейчас страдает он — невинный человек? Жена говорит Иову: «Прокляни Бога и ты умрешь». Но Иов твердо стоит на своей вере. Но вот в этот момент, когда друзья приходят к нему, Иов не выдерживает. В его понимании Бог не может быть несправедлив. Иов кричит в споре о том, что не хочет никого слышать, что вокруг отвратительная жизнь, что нет справедливости, что нечестные и злые люди господствуют над праведными, что человек смертен, а бытие его неимоверно трудно. Иов доходит до такой точки накала, что вызывает Бога на суд. И вот, все умокают. Раздается глас Бога: «Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла? Препояшь ныне чресла твои, как муж: Я буду спрашивать тебя, и ты объясняй Мне: где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь» (Иов 38:2—4). Далее идут поэтические строки описания природы, животных, после чего Бог спрашивает Иова: «Можешь ли посылать молнии, и пойдут ли они и скажут ли тебе: вот мы? Кто вложил мудрость в сердце, или кто дал смысл разуму?» (Иов 38:35—36). Бог спрашивает его, как он может брать на себя решать тайны провидения? И Иов изрекает: «Так, я говорил о том, чего не разумел, о делах чудных для меня, которых я не знал» (Иов 42:3). У него больше нет вопросов. Он прикоснулся к Богу. Бог, убедившись в вере Иова, возвращает ему потерянное: Иов прожил «насыщенные дни» — 140 лет жизни. Перед нами развязка Книги Иова.

«Ода, выбранная из Иова» представляет собой поэтическое толкование библейской Книги. Ломоносов, беря за основу этот древний сюжет, следует логике речи Бога.

О ты, что в горести напрасно
На бога ропщешь, человек,
Внимай, коль в ревности ужасно
Он к Иову из тучи рек!

По сути, ода Ломоносова представляет собой монолог Бога. Если Библия дает нам диалог Иова с Господом, то поэт опускает его слова. Вызывая Бога на суд и восставая против него, знает ли Иов, как была создана эта земля и как она устроена?

Где был ты, как передо мною
Бесчисленны тьмы новых звезд,
Моей возжженных вдруг рукою
В обширности безмерных мест,
Мое величество вещали;
Когда от солнца воссияли
Повсюду новые лучи,
Когда взошла луна в ночи?

Сомнение в благости Творца для Иова переходит в сомнеие в благости мироустройства. Эта тема затем будет волновать Державина в оде «Успокоенное неверие» (1779). Перед нами теодицея: ода рисует картину мира, в котором нет места дьволу, в котором всё подчинено творческой воле Бога, который представляет собой воплощение разума. Его законы невозможно нарушить возмущенной воле земного человека:

Сие, о смертный, рассуждая,
Представь зиждителеву власть,
Святую волю почитая,
Имей свою в терпеньи часть.
Он всё на пользу нашу строит,
Казнит кого или покоит.
В надежде тяготу сноси
И без роптания проси.

Постепенно монолог Бога перерастает в оправдание добра, попытке увидеть мир выстроенным сообразно высшей идее.

Одной из ослепительных работ, посвященных исследованию «Оды, выбранной из Иова», является статья Ю. М. Лотмана. В ней он соотносит текст оды с историко-культурным контекстом, в результате приходя к неожиданным выводам. Советуем вам обязательно прочитать эту работу.


«Вечернее размышление о Божием Величестве при случае великого северного сияния» — одна из первых в русской литературе картин космического мироустройства. По сути, перед нами истоки философии космизма, которая со всей мощью завявит о себе в XX веке. Ломоносов создает образ природы, которая обладает смыслом, отражает разумность и мудрость ее Создателя:

Лице свое скрывает день;
Поля покрыла мрачна ночь;
Взошла на горы чорна тень;
Лучи от нас склонились прочь;
Открылась бездна звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.

Песчинка как в морских волнах,
Как мала искра в вечном льде,
Как в сильном вихре тонкой прах,
В свирепом как перо огне,
Так я, в сей бездне углублен,
Теряюсь, мысльми утомлен!

«Размышление...» Ломоносова строится на противопоставлениях: песчинка — море; искра — лед; огонь — перо. Бесконечность процесса познания и встречающиеся на этом пути сомнения утверждают собой величие Творца. Если средневековое мышление полагало, что истина открыта только Творцу, то Ломоносов говорит об обратном: о способности человека проникнуть в тайны природы, узреть смысл Вселенной. Постигая мир, он постигает замысел Бога относительно человека.

Одним из актов этого миропостижения в «Размышлении...» являются научные гипотезы о природе северного сияния, присущее времени Ломоносова:

Там спорит жирна мгла с водой;
Иль солнечны лучи блестят,
Склонясь сквозь воздух к нам густой;
Иль тучных гор верьхи горят;
Иль в море дуть престал зефир,
И гладки волны бьют в эфир.

Северное сияние может возникать из-за воздействия электричества (теория Ломоносова); испарения земли; эфира. Эти три теории объединяются в «Размышлении...». Понять их смысл можно только с учетом диалога этого стихотворения с научным наследием Ломоносова, а именно с его работой «Слово о явлениях воздушных, от электрической силы происходящих» (1753). В этой статье он исследует природу северного сияния и дает подробную картину его появления:

Над мрачною хлябию белая дуга сияла, над которою, за синею полосою неба появилась другая дуга того же с нижнею центра, цвету алого, весьма чистого. От горизонта, что к летнему западу, поднялся столп того же цвету и простирался близко к зениту. Между тем все небо светлыми полосами горело. Но как я взглянул на полдень, равную дугу на противной стороне севере увидел с такою разностию, что на алой верхней полосе розовые столпы возвышались, которые сперва на востоке, после на западе многочисленнее были.

Ломоносов М. В. Полн. собр. соч. Т. 3. Труды по физике 1753—1754 гг. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1952. С. 87—89.

Виды северных сияний: рисунки Ломоносова

Наблюдение за северным сиянием и вызывает у человека ощущение «бездны»: словно нечто великое нависло над ним. Это Космос, бездонное пространство, которое вдруг явилось в воображении поэта «бездной». Чувство космоса у Ломоносова связано с особым пониманием Земли как Дома. Его мысли устремлены за пределы этого дома: к познанию того, что еще не понято человеком, но обязательно будет познано. По сути, перед нами «чертеж» программы исследования космоса:

Сомнений полон ваш ответ
О том, что окрест ближних мест.
Скажите ж, коль пространен свет?
И что малейших дале звезд?
Несведом тварей вам конец?
Скажите ж, коль велик творец?

Спустя почти век, в 1857 году, А. Фет в стихотворении «На стоге сена ночью южной...» продолжит эту традицию, идущую от Ломоносова:

Я ль несся к бездне полуночной,
Иль сонмы звезд ко мне неслись?
Казалось, будто в длани мощной
Над этой бездной я повис.

И с замираньем и смятеньем
Я взором мерил глубину,
В которой с каждым я мгновеньем
Все невозвратнее тону.

Ф. Тютчев в стихотворении «День и ночь» (1839) также обратится к образу бездны:

Но меркнет день — настала ночь;
Пришла — и с мира рокового
Ткань благодатную покрова
Сорвав, отбрасывает прочь...
И бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами,
И нет преград меж ей и нами —
Вот отчего нам ночь страшна!

Не только русская поэзия, но и проза, драматургия будут возвращаться к образу бездны, каждый раз находя в нем новые смысловые грани.

Например, в «Грозе» А. Н. Островского изобретатель Кулигин процитирует духовную оду Ломоносова, и эта щемяая душу цитата проявит его одиночество и отчаянное противостояние уродливому миру: «КУЛИГИН. Очень хорошо, сударь, гулять теперь. Тишина, воздух отличный, из-за Волги с лугов цветами пахнет, небо чистое...

Открылась бездна звезд полна,
Звездам числа нет, бездне — дна» (действие 3, явление 3).


«Утреннее размышление о Божием Величестве» также рисует перед читателем научно обусловленную картину мира. На этот раз внимание поэта интересуют процессы, происходящие на солнце:

Там огненны валы стремятся
И не находят берегов;
Там вихри пламенны крутятся,
Борющись множество веков;
Там камни, как вода, кипят,
Горящи там дожди шумят.

Поэт-ученый, смотря на солнце, невольно задается вопросами: почему оно светит? Что происходит на солнце? Размышляя на этими вопросами, Ломоносов прибегает к средневековой метафоре солнца как света веры. Однако под пером Ломоносова эта метафора преображается в свет познания.

Близость художественного мышления поэта христианскому миропониманию не вызывает сомнений. Удивительным образом у него совмещаются научный и глубоко религиозный взгляды на мир. Познание и божественное откровение сливаются воедино:

Творец! покрытому мне тьмою
Простри премудрости лучи
И что угодно пред тобою
Всегда творити научи...


Кажется, прав был Александр Мень — русский философ, богослов и проповедник, — писавший о Ломоносове:

Для него самого зрелище природы, как откровение Божией мудрости, очищало душу, возвышало, и человек на лоне природы, перед звездным небом и перед чудесами мироздания, забывал о своем горе, о своем мало горе земном. Он вдруг чувствовал величие вселенной, и на этом фоне ему дышалось легче и просторнее. Вечность звучала здесь. Это особый опыт ученого, это опыт других ученых, которые черпали свой религиозный энтузиазм из созерцания природы.

Мень А. Мировая духовная культура. Христианство. Церковь. М., 1995. С. 278.

Ломоносов своими духовными одами начал серьезную традицию, которая будет унаследована русской философской лирикой — творчеством А. С. Пушкина, И. А. Бунина, А. А. Блока и других поэтов XIX—XX веков.

Не забывайте читать произведения и выполнять задания. Это письмо непростое еще и потому, что оно ломает устоявшееся у «среднего» читателя представление о Ломоносове и дает толчок к чтению менее известных произведений.

Подписывайтесь на курс, чтобы получать такие познавательные письма раз в неделю и больше понимать в русской литературе, да и не только. И главное: не переставайте читать.

2017   Иов   литература   Ломоносов   философия

Вселенная человека: русский космизм

Важная и познавательная лекция А. Г. Гачевой о философии русского космизма. Записана при сотрудничестве с телестудией «Роскосмоса». Что, впрочем, и не удивительно. Ведь именно Н. Ф. Федоров, первый Гагарин, был человеком, предсказавшим и философски обосновавшим начало космической эры.

2017   лекции   литература   наука   Федоров   философия

«Искусство памяти» Ф. Йейтс

Обложка русского издания

«Искусство памяти» — пожалуй, одна из лучших книг о памяти, которая принадлежит глубокому исследователю Френсис Йейтс (1889—1981). Книга не только отвечает на вопрос о том, что такое память, которой наделен человек, но также дает представление о том, какое место эта способность человеческого сознания занимала в эпохи Античности, Средневековья и Возрождения.

Йейтс Ф. Искусство памяти. СПб.: «Университетская книга», 1997. С. 15—16.

Слово «мнемотехника» вряд ли способно передать, что представляла собой цицеронова искусная память, когда она передвигалась среди строений древнего Рима, видя различные места, видя образы, помещенные в этих местах, и обладая при этом острым внутренним зрением, которое сразу передавало устам оратора мысли и слова его речи. Я предпочитаю называть все это «искусством памяти».

В своей жизни и профессиональной деятельности мы, современные люди, вообще не обладающие памятью, можем подобно вышеупомянутому профессору использовать время от времени какую-нибудь собственную мнемотехнику, не имеющую для нас жизненной значимости. Но в древнем мире незнакомом с книгопечатанием, не имеющим бумаги для записи и тиражирования лекций, развитая память имела жизненно важное значение. И древние развивали свою память в искусстве, которое представляло собой отражение искусства и архитектуры древнего мира. Это искусство основывалось на возможностях острой зрительной памяти, ныне нами утраченных. Слово «мнемотехника», в целом верное для описательной характеристики классического искусства памяти, делает этот загадочный предмет более простым, чем он есть на самом деле.

2017   книги   философия

Лекция А. И. Осипова

Профессор Духовной Академии Алексей Ильич Осипов в 2014 году прочитал серьезную и важную для каждого из нас лекцию в Московском университете. Делюсь ею с вами.

2017   видео   находка   Осипов   философия

Неспешность и скорость

В 2014 году вышла очередная книга известного питерского философа А. К. Секацкого. Она поразила меня здравым и незамутненным пониманием происходящего здесь и сейчас (современность — это, вообще, постоянная тема размышлений Александра Куприяновича). Особенно меня задела первая глава: «Неспешность: онтологические и телеологические аспекты». Несмотря на сложную формулировку, эта главка посвящена новому качеству неспешности, которая перешла в поспешность. Этот переход затронул разные сферы существования, включая сознание людей. Измененное сознание воспринимает неспешность как нечто негативное, делая его синонимом опоздания и промедления. Тяга к высокой скорости, которой отмечена современная цивилизация, уничтожает возможность созидать Подлинные вещи.

А. К. Секацкий

«Неспешность, сейчас, как никогда, востребованная и при этом почти недостижимая, синтезируется с превеликим трудом благодаря острому дефициту исходных материалов, тех составляющих, из которых она складывается... Увы, в современном мире... неспешность не имеет товарной формы: более того, в стратегии товарного производства без берегов она является непозволительной роскошью, неким препятствием и потому больше известна под другими именами, звучащими как приговор. Вот эти имена: промедление, опоздание, неуспеваемость, задержка. Каждый раз вынесение приговора сопровождается раздражением, досадой, ощущением сбоя — кажется, что проистекающий отсюда вред непосредственно превышает вред от злого умысла. Впрочем, не надо и других имен, трудно не прочитать иронию в таком, например, выражении: „Как-то очень неспешен...“.

<...> В сущности, современная система ценностей в той мере, в какой она современна (и системна), базируется на скорости: скорый поезд (экспресс), быстродействующий процессор, fast food, instant coffee, экспресс-обслуживание. Говоря в духе Спинозы, идея скорости, соединенная с идеями легкости и новизны, образует модус, посредством которого сегодня явлен сам Бог. Имя этой правящей инстанции — Instant God (легкодоступный Бог), и поразительным образом его традиционные атрибуты — всеведение, всемогущество, как знать, может быть, и высшее милосердие — соединились сейчас в идее быстродействия. Сей новый, опережающий все на свете, кроме самого света, Господь, несомненно, благоволит апостолам Новизны и пророкам Скорости. Однако он, Instant God, суров к тугодумам, безжалостен к неуспевающим, и мы, в сущности, не знаем, новый ли это бог...

<...> Соответственно жертвами скорости последовательно пали кропотливость, тщательность, добротность — вся сумма достоинств вещи, о которой писал Хайдеггер, имея в виду вещь мастера. Вещи, которые предстают перед инстанцией Instant God, должны нести в себе новую душу: заряд самоуничтожения, таймер, срабатывающий задолго до возможного естественного износа и погружающий вещь в „никомуненужность“. Это активированная, ускоренная смертность и есть душа вещей — на этот раз, как ни странно, более самостоятельная, дистанцированная от человеческой психеи-души.

<...> Волнообразная экспансия „скорости-без-скорого“ (без непременной субстратной группировки) пронизывает не только среду вещественности, она вторгается и в среду общения, благодаря чему от бесед и разговоров остаются быстрорастворимые и легко смываемые „комменты“. Сколько угодно можно жаловаться, что они непригодны для размещения и удержания смыслов (что правда), но только они и являются проводниками скоростного взаимопонимания. Стало совершенно очевидно, что скорость — это регулятор не только онтологических диапазонов присутствия: спешка и неспешность определяют не только количество подробностей или, наоборот, конспективность — они задают тематизацию, определяют содержание, осмысленность или бессмысленность конкретных фрагментов присутствия. Одновременно скорость становится стилеобразующим феноменом.

Пожалуй, добродетель неспешной беседы относится к числу наиболее прочно забытых: все уцелевшие островки можно считать заповедниками. Модус самодостаточной беседы, неспешного разговора пребывает среди самых дефицитных хроноресурсов. Экзистенциальные заповедники, кстати, сохраняют отдельность происходящего — это наследство хороших форм, четкая различимость эйдосов. В отличие от заповедных практик новые производные скорости образуют некий континуум, внутри которого быстрое и легкое общение (например, в SMS-режиме) ближе к такому же скоростному производству, чем к неторопливому разговору. То есть нарастание скорости приводит к слипанию феноменов в однородном пространстве, а затем и к редукции самого пространства, которое никуда не простирается, потому что ему некогда простираться»

Секацкий А. К. Неспешность: онтологические и телеологические аспекты // Секацкий А. К. Размышления. М.: Издательство К. Тублина, 2014. С. 7—10.


Одно из видеовыступлений А. К. Секацкого, не связанное с приведенным фрагментом.

2015   мысли   наблюдения   современность   философия

Тайные доктрины Елены Блаватской

Елена Блаватская (1831—1891) — огромное и непостижимое явление в мировой культуре. Ее мистические учения раз за разом убеждали людей в том, что сверхъестественное куда роднее и ближе человеческой душе, чем окружающий нас мир. Знакомство с ее работами — это усилие приоткрыть видимые покровы мироздания на пути к высшей мудрости.

В древнеиндийских учениях Вишну Пурана есть представление о человеческой истории как о смене юг (эпох, циклов развития). Согласно учению Вишну, на земле установился Черный век — Кали-юга. В «Тайной доктрине» Блаватская цитирует фрагмент этого учения, который и сегодня может быть применен к современной исторической ситуации:

Будут современные монархи, царствующие на Земле, царями грубого духа, нрава жестокого и преданные лжи и злу. Они будут умерщвлять женщин, и детей, и коров; они будут захватывать имущества своих подданных [или, по другому переводу, будут захватывать чужих жен]; власть их будет ограничена… жизнь кратка, желания ненасытны… Люди разных стран, смешиваясь с ними, последуют их примеру; и варвары будут сильны [в Индии], покровительствуемые принцами, тогда как чистые племена будут заброшены; народ будет погибать [или, как говорит комментатор: «Mlechchha будут посередине, а арийцы на конце»]. Богатство и благочестие будут уменьшаться день за днем, пока весь мир не будет развращен… Лишь имущество будет давать положение; богатство будет единственным источником почитания и преданности; страсть будет единственною связью между полами; ложь будет единственным средством успеха в тяжбе; женщины будут лишь предметом чувственного наслаждения… [Внешний облик будет единственным отличием разных ступеней жизни]; нечестность (anyâya) будет [общим] средством существования; слабость — поводом к зависимости; угроза и самомнение заменят знание; щедрость будет называться [благочестием]; богач будет считаться чистым; обоюдное согласие заменит брак; тонкие одежды будут достоинством… сильнейший будет властвовать… народ, не будучи в состоянии выносить тяжести налогов [кхарабхара], будет спасаться в долины… Так, в Кали Юге разложение будет неукоснительно протекать, пока человеческая раса не приблизится к своему уничтожению [Пралайи]. Когда… конец Кали Юги будет совсем близок, часть того божественного Существа, который существует в силу своей собственной духовной природы [Калки Аватара]… сойдет на Землю… одаренный восемью сверх-человеческими способностями… Он восстановит справедливость (праведность) на Земле, и умы тех, кто будут жить в конце Кали Юги, пробудятся и станут так же прозрачны, как хрусталь. Люди, которые будут так преображены… явятся семенами человеческих существ и дадут рождение расе, которая будет следовать законам Века Крита [или Века Чистоты]. Как сказано: «Когда Солнце и Луна, и [лунный астеризм] Тишья и планета Юпитер будут в одном доме, тогда Крита [или Сатья] Век вернется…».

Блаватская говорит об ужасном веке: земля словно затягивает человека, который на своем пути утратил истинную цель. Он «шарахается» из стороны в сторону, не может стоять твердо на месте. После смерти матери Блаватская видит сны. Ей снятся тупые лица палачей, убивающие людей. Она знала, что это пророческие сны, которые воплотятся во всемирной бойне…


Мадрас, Адьяр (пригород Ченнаи)

Вера Петровна — сестра Блаватской — пишет в воспоминаниях о детстве:

Теперь надо еще сказать, что бабушку мы всегда называли бабочкой, почему — сама не знаю… Вероятно, объяснение этому прозванию находилось в том, что бабушка, очень умная, ученая женщина между прочими многими своими занятиями любила собирать коллекции бабочек, знали все их названия и нас учила ловить их. Оба они, и дедушка, и бабушка ничего не жалели, чтобы тешить и забавлять нас. У нас всегда было множество игрушек и кукол; нас беспрестанно возили кататься, водили гулять, дарили нам книжки с картинками. <…> Дом дедушки, который я ночью приняла за фонарь, был в самом деле большой дом, с высокими лестницами и длинными коридорами. В нижнем этаже жил сам дедушка и помещалась его канцелярия. В самом верхнем были спальни: и бабушки, и тетины и наши. В среднем же почти никто не спал; там все были приемные комнаты, — зала, гостиная, диванная, фортепьянная.

Интересно, что в детской не было другого света, кроме огня из широкой русской печи. Сестры любили слушать сказки, которые им рассказывала крепостная няня, возле печи. Комната озарялась «скачущими» отсветами пламени, превращавшимися в причудливые тени и отсветы. В такт пламени звучит голос няни, которая воспитала два поколения и рассказывала детям о злой ведьме и Иванушке… Когда догорал огонь, наступала темнота. Дети вглядывались в нее и их зрение невольно «расширялось», они ощущали присутствие рядом другого — таинственного мира.

Елена Петровна любила загадочное непостижимое небо, голубую бездну вечности. Неспроста ведь с детских лет ее преследовали видения лесов тридесятого царства…

В молодости Елену Петровну мучила окружающая ее двойственность жизни. Ее семья и близкие внушали ей отвращение к светской жизни. С другой стороны, они обязаны были поддерживать ее. Идеалы и жизнь сильно расходились в понимании этих людей. Что было вокруг? Вокруг были балы, там было весело, Елену тянуло туда. Но одновременно она понимала, что если она увлечется светской жизнью, то навсегда утратит свои сны, видения, внутренние голоса.

В Елене жило то, чего не было у окружающих ее людей: готовность поступить наперекор здравому смыслу. Так сделала ее прабабушка: бросила детей и любящего мужа, умчалась на двадцать лет неизвестно куда и непонятно с кем. Никто не знал, почему она так сделала. И только Елена догадывалась, прикинув возможность повторить этот поступок на себя: прабабушка, как и Елена, слышала Космос, ощущала неизведанные дали мироздания и следовала Голосу, который говорил с ней.

Недоверие к светской жизни и к устоявшимся «традициям» росло в Елене. Спустя много лет она утверждала, что всегда ненавидела наряды, украшения, цивилизованное общество, балы и парадные залы. В «Личных мемуарах» Блаватской читаем:

Когда мне исполнилось 16 лет, меня заставили однажды пойти на большой бал у царского наместника Кавказа. Мои протесты никто не хотел слушать, и мне сказали, что велят прислуге насильно меня одеть, вернее раздеть, соотвественно моде. Тогда я умышленно сунула ногу в кипящий котел и потом должна была 6 месяцев сидеть дома. Как я говорила вам, во мне нет никакой женственности. Если бы в моей юности какой-то молодой человек посмел заговорить со мною о любви, я застрелила бы его, как собаку, стремящуюся меня укусить.

Мэри К. Нэф. Личные мемуары Е. П. Блаватской / пер. с англ. Л. Крутиковой и А. Крутикова.

Особое впечатление на Блаватскую в молодости произвела встреча с молодым князем Александром Голицыным.

— Я мучаюсь в догадках по поводу ваших необыкновенных способностей. Кое-что до меня доходит. Правда ли, что вы сомнамбула и к тому же ясновидящая? Вы, конечно, слышали об Атлантиде? О ней упоминал еще Платон. Находятся люди, которые считают миф об Атлантиде вздорной сказкой. В лучше случае — занятной легендой. Что же касается меня, само это слово вызывает во мне трепет. Не стоит бояться легенд. Они — противоядие засасывающей скуке жизни. Вы верите, что существует неумирающая, проходящая через столетия память поколений?

— Да, — чуть слышно отозвалась она. — Я знаю об этом.

— Вообще-то настоящие открытия строятся не на логике, а на откровении, на догадках и домыслах, на снах, в конце концов. Вы согласны со мной?

Она утвердительно кивнула головой.

— Память поколений, — тихо проговорил князь, — обширнее и точнее всего, что написано рукой человека. В какой-то степени эта память отражается в преданиях, заговорах и поверьях, в мифах и сказках. Но лишь частично. Преемственность тайного знания сохраняют, берегут от уничтожения временем посвященные: от жрецов Атлантиды и греческих иерофантов до египетских коптов и индусских святых.

Она взглянула на него с легким беспокойством и простодушно спросила:

— Князь, вы маг?

Он не ответил, пристально изучая комбинацию веток и камней, лежащую в уродливой неподвижности. Эта застылая неживая груда сдвинулась и затрепетала столь неожиданно и тревожно, что она, испугавшись, вскрикнула.

— Атлантида, как вы знаете, была огромным материком, размерами больше Азии и Африки вместе взятых. Катастрофа случилась в связи с каким-то космическим катаклизмом, чему предшествовали мощнейшие землетрясения. Разверзлась земля, и богатая цветущая страна провалилась на дно моря. — Он говорил уверенно, без тени сомнения в голосе, словно был уцелевшим свидетелем происшедшего. — Сообщение Платона об Атлантиде облечено в форму мифа о «Солнечном острове», на котором в далекие времена процветало могущественное Государство Солнца с развитым культом бога морских пучин Посейдона и авторитарной теократией. И Христофор Колумб, и испанец Писарро усматривали остатки погибшей в океанской пучине Атлантиды в открываемых ими землях.

— Князь, я поняла, что Атлантида существовала в те времена, когда человечество было единым, не разделенным географически и этнографически. Отсюда и общая форма пирамид, и совпадение многих культов, религиозных эмблем и символов у разных народов.

— Вы умница! — Голицын коснулся рукой ее волос. — Вы достаточно образованная девушка и должны поэтому знать об удивительном сходстве в названиях явлений и символов культа. Например у семитов Передней Азии и тихоокеанских полинезийцев. Должен заметить, вопросов, связанных с Атлантидой, возникает довольно-таки много.

Вскоре Блаватская стала понимать, что всё, о чем говорит ей Голицын, узнано им из разных книг, из тех же самых, что прочитала она. Но она прочитала таких книг намного больше, чем он. А он выглядел в ее глазах самонадеянным, самовлюбленным. Она сомневалась, что увлечет его собой.

На фотографии Блаватской 39—41 год.

Елена Петровна тяжело переживает уезд Голицына. Она дает согласие на брак со стариком Блаватским. Это был отчаянный шаг. Он стал вызовом новой гувернантке-француженке, которая надоедала ей угрозами, что та останется старой девой. К тому же ее вдовствующий отец женился во второй раз на красивой и молодой графине Ланге. В то время на Блаватскую произвела впечатление также и встреча с Ниной Чавчавадзе — вдовой Александра Грибоедова.

Много лет спустя в письме А. М. Дондукову-Корсакову в 1882 году Блаватская так объяснит свое согласие стать женой Блаватского: «Знаете, почему я вышла за старика Блаватского? Да потому, что в то время, когда все молодые люди смеялись над „магическими“ предрассудками, он в эти предрассудки верил! Он так часто говорил мне о эриваньских колдунах, о тайных науках курдов и персов, что я решила использовать его как ключ к этим знаниям. Но его женой я никогда не была, и я не перестану клясться в этом до самой смерти. Никогда я не была „женою Блаватского“, хотя и прожила с ним год под одной крышей».

Блаватская Е. П. Письма друзьям и сотрудникам. М., 2002. С. 250.

Изида

Блаватская путешествует по Египту. Ей запомнилась египетская Книга мертвых, которая ей казалась похожей на христианские Откровения. Эта параллель преследовала ее всё чаще и чаще. Она всей душой верила в предание об Атлантиде. Она хотела обнаружить тайные летописи древних мудрецов, которые связаны с ключевым камнем древних построек. На нем написаны священные непроизносимые буквы. Каждая из этих букв представляла одно из божественных имен, начертанных знаками-эмблемами, о которых знали первые франкмасоны… Эти поиски приведут Блаватскую к особому пониманию Христа: не как в Иисуса из Назарета, а как в безличное божество. Иными словами, для нее Кришна или Будда были тем же, что и Христос. Она дерзнет утверждать, что христианское учение исковеркано Церковью. Христос, по ее мнению, обозначает «проявленный свет», а не «помазанник», как переиначили это имя греческие отцы Церкви, отождествив его с еврейским «мессия». Постепенно в ее сочинениях образ Изиды как древнеегипетской богини плодородия, воды и ветра, символ женственности и семейной верности совместится с христианским образом Девы Марии. Так рождается ее труд «Изида без покрова». В нем Блаватская излагает теософское учение, восходящее к культу Майтрейи — будды грядущего исторического цикла.


Имя Блаватской связано прежде всего с созданием и укреплением так называемого Теософического общества. Его филиалы возникли в разных странах. Уже создав его, в 1879 году, она пишет А. С. Суворину: «Совсем я не спиритка и против материализующихся бабушек и усопших тещей восстаю всеми силами. Наше Общество воюет против спиритуалистов более четырех лет».

Субба Роу Т., Баваджи, Е. П. Блаватская

На тот момент Теософическое общество насчитывало 79 членов, причем «все они — люди образованные и почти все — скептики, горящие желанием убедиться в великой истине бессмертия, жаждущие взаимной духовной работы по отделению Божественных зерен от плевел, стремящихся сами убедиться и доказать окружающим, что существует мир развоплощенных духов, состоящий из освобожденных душ, которые трудятся во имя совершенствования и очищения, дабы подняться еще выше и приблизиться к Великому Божественному Источнику — Богу, Великому Принципу, чистому и незримому».

Блаватская Е. П. Письма друзьям и сотрудникам. М., 2002. С. 155—156.

В основу теософии Блаватской лег ее личный миф. На него влияло чтение книг Павла Долгорукого, согласно которому, группа тайных наставников руководит духовным становлением человечества. Блаватская возводила эту мифологему в абсолют, применяя на всё, что ее окружает. Всё это формировало в ее сознании миф о тайных наставниках, которыми она и ее последователи считали «восточных адептов», которые «превратились» в «тибетских махатм». Блаватская настойчиво заставляла многих людей, чаще всего христиан по вероисповеданию, принять основные понятия индуизма и тибетского буддизма — двух религиозных систем. Эта мудрость была призвана преобразить мир. Блаватская говорила: «Наше Теософическое Общество — это Великая Республика Совести, а не прибыльное мероприятие».


Блаватская писала «Тайную доктрину» 4 года. Верстку книги она получила осенью 1888 года в Лондоне. Она была убеждена, что эта книга не принесет ей прижизненной славы — успех «Тайной доктрины» она предощущала в следующем веке.

«Тайная доктрина» была рождена необходимостью Теософического общества иметь монументальную книгу по оккультизму. Это огромная книга была призвана ни много ни мало изменить мир.

Е. П. Блаватская утром за своим столом, пишет Тайную Доктрину. Конец 1887, Лансдаун Роад, 17, Лондон.

Что такое «Тайная доктрина»?

Это комментарий к сакральному тексту «Строфы Дзиан». Блаватская познакомилась с ним в гималайском монастыре. Концепция этого учения опиралась на такие положения индуизма, как телесное перевоплощение / метемпсихоз / реинкарнация. Жизнь понимается Блаватской как цикличный круговорот, единый круг рождений и смертей, перерастающий в другой круг рождений и смертей.

«Тайная доктрина» — книга о том, как появилась жизнь, как она развивается, как она существует и имеет ли глубинный смысл.

Это нечто, неизвестное пока умозрению Запада, называется оккультистами Фохатом. Это есть «мост», посредством которого Идеи, существующие в Божественной Мысли, запечатлеваются на Космической Субстанции, как Законы Природы. Фохат, таким образом, является динамической энергией Космической Мыслеосновы. Рассматривая же его с другой стороны, он — разумный посредник, руководящая сила всех проявлений. Божественная Мысль, переданная и проявленная Дхиан-Коганами, Строителями видимого Мира. Так от Духа или Космической Мысле-основы происходит наше сознание, от Космической Субстанции те несколько проводников, в которых сознание это индивидуализируется и достигает до самоосознания — или размышляющего — сознания. Между тем, как Фохат, в его различных проявлениях, является таинственным звеном между Разумом и Материей, животворящим принципом, электризующим каждый атом к жизни.

Второй том книги называется «Антропогенезис» и посвящен попытке вписать в обозначенные автором космические координаты человека. Человек входит во все циклы космического развития, занимает в них значительное место. Причем каждому кругу (циклу) развития жизни соответствуют 7 корневых рас. С первого по четвертый круг человек деградирует, им правит материальный мир. В пятом круге начинается восхождение из тьмы к Свету, от сиюминутного — к вечному. По мнению Блаватской, только пятая корневая раса может преобразить мир. Это арийская раса, которой предшествовала раса жителей Атлантиды. В сознании Блаватской атланты выглядят гигантами, которые имеют развитые технологии. Протогуманоидная раса включает астральную, гиперборейцев и лемурийцев.

«Тайная доктрина» строится на трех мировоззренческих принципах. Во-первых, автор признает существование вездесущего, вечного, безграничного и неизменного Бога. Бог руководит космосом с помощью Фохата. Во-вторых, всякое творение включено в систему бесконечных рождений и смертей. Каждый цикл заканчивается духовным перерождением и приближением к божественному. В-третьих, душа каждого человека связана с Богом. Микро- и макрокосмос не изолированны, а слиты в единое целое.

Блаватская радовалась «Тайной доктрине». Она словно писала ее не для людей, а для вечности. Она признавалась, что в ней всё дрожит от боли и от радости… Ею владело высшее знание того, что зло не вечно. Эту библейскую истину для нее подтверждали буддийские священные тексты: зло преодолевается через смерть и воскресение. Но с христианским воскресением Христа Блаватская не могла согласиться. Она даже создала в Англии скандальный журнал, названный именем дьявола. Уже затем, в ответ на обвинения и сплетни, она писала: «Что вы на меня напали за то, что я свой журнал Люцифером назвала. Это прекрасное название! Lux, Lucis — свет, ferre — носить. „Носитель света“ — чего лучше?.. Это только благодаря мильтоновскому „Потерянному раю“ Lucifer стал синонимом падшего духа. Первым честным делом моего журнала будет снять поклеп недоразумения с этого имени, которым древние христиане называли Христа. Эасфорос — греков, Люцифер — римлян, ведь это название звезды утра, провозвестницы яркого света солнечного. Разве сам Христос не сказал о себе: „Я, Иисус, звезда утренняя“ (Откров. Св. Иоанна XXII, ст. 16)? Пусть и журнал наш будет, как бледная, чистая звезда зари предвещать яркий рассвет правды — слияние всех толкований по букве, в единый, по духу, свет истины!».

Желиховская В. П. Радда-Бай, или Правда о Блаватской. М., 2006. С. 57—58.

«Тайная доктрина» — это бездна снов, иллюзий, это пропасть неизвестности, путь, как представлялось Блаватской, к одухотворенной жизни. Люди ее близкого окружения и она сама уникальны и неповторимы. Для них идеи важнее и притягательнее всех материальных благ, всех богатств мира. Ее притягивал письменный стол, кресло перед ним, занавешенное окно, сквозь которое в комнату проникал солнечный свет, запах цветущей природы. В последние годы жизни Блаватская много думает о смерти, удивляясь и поражаясь укоренившимся предрассудкам. Смерть — это не горе, а обретение нового существования. Ведь не оживет зерно, если не умрет. Еще больше в ней жила надежда, что спустя 100 лет человек упоенно заглянет в глубины самого себя и духовным взором увидит, что он не одинок, а сопричастен божественному, что ему близка как никому другому беспредельность космоса… Она видит Лаокоона, которого душат, а его детей терзают, ломают кости толстые змеи с раздутыми головами… Она думает, что Лаокоон ради своих детей пытается преодолеть безумие земного мира, но всё напрасно: этот земной мир не преодолеть. Но этот упрямый и волевой профиль, искаженный мукой, не дает ей покоя. Он дарит надежду выскользнуть из «змеиных» пут своего времени, избавиться и убедить других.

2015   философия

В тени молчаливых большинств

Жан Бодрийяр (1929—2007) — один из моих любимых философов современности, сказавший правду о происходящем вокруг, автор интереснейших работ по философии и социологии.

Начало разговора о Бодрийяре можно предварить интересным фактом. В первой части «Матрицы» герой по имени Томас Андерсон в начале действия открывает книгу Бодрийяра «Симулякры и симуляция», глава «О нигилизме». В этой книге он хранит диски с компьютерными программами, которые затем сбывает на черном рынке (правда, эта глава находится на самом деле в конце книге, а не в середине, как это показано в фильме, но не суть).

Откуда здесь Бодрийяр? Сюжет «Матрицы» основан на компьютерных технологиях, которые достигли точки максимума в своем развитии. Реальный мир — пустыня, жизнь же возможна только глубоко под землей. И если ранее фантастика создавала образ путешественника-первопроходца в иные миры, в иные Вселенные, борьбу за новые территории, то в «Матрице» очевиден новый поворот данной темы. «Матрица» не выдумала новую реальность, она заново породила ее, но уже как фикцию, галлюцинацию реального, правда, удивительно достоверную и подробную. Попадая в «Матрицу», человек попадает в царство симуляции, или симулякров. Здесь и начинается Бодрийяр.


А теперь подробнее обо всём. Мир «матрицы» обозначил новую модель человека, вовлеченного во всеобщий процесс симуляции, дающего ощущение реальности, но не саму реальность. Человек не является центром этой Системы, более того, сама Система поработила его. Единственный выход — пожертвовать своей безопасностью ради свободы. Так и делают герои «Матрицы». Так и пишет Бодрийяр в главе «О нигилизме»: терроризм, по его мнению, оправдан как средство, позволяющее увидеть механизмы общественного контроля. Но Система изначально нигилистична, настолько нигилистична, что может «проглотить» любое насилие, даже терроризм. Терроризм всегда терпит неудачу, потому что атакует Систему извне. Нео в конце кинотрилогии разрушает источник симуляции, потому что действует наоборот — проникает в тело Агента и уничтожает его изнутри, а вместе с ним — всеобщую иллюзорность реальности. И это целый манифест общества, охваченного симулякрами — это манифест свободы, восстания против возводимых вокруг нас псевдоценностей, псевдореальностей.

Процесс симуляции настолько глобален, что заставляет совпасть все реальное с объектами симуляции. Исчезает разница между реальностью и симуляцией. А значит нет метафизики. Это замена реального знаками реального.

Симулякр — это вовсе не то, что скрывает собой истину, — это истина, скрывающая, что ее нет.

<…> Симулякр — это копия, оригинал которой безвозвратно утерян.

Первое, что бросается в глаза при чтении любого сочинения Бодрийяра — отсутствие сухого академического языка. Были даже попытки вынести его идеи за рамки философии. Действительно, рядом с такими интеллектуальными титанами, как Жиль Делез или Жак Деррида и другими классиками постмодернистской философии, Бодрийяр выглядит легкочитаемым. Однако по глубине проникновения в объект анализа и новизне идей он не остался позади.

Начало творческого пути

Откуда симулякры вошли в поле зрения философа? Начинал он с критики марксизма, с лингвистического психоанализа Ж. Лакана, лингвистики Ф. Соссюра. Затем перешел к разработке теории знака, коммуникации и, наконец, символических объектов. Так, Бодрийяр создает свою теорию о схождении экономики и культуры. Для этого он открывает для себя В. Беньямина.

Вальтер Беньямин (1892—1940)

Беньямин высказывал теорию о том, что современность изменила характер технического воспроизведения произведений искусства (извините за тавтологию). Как? Произведения искусства всегда воспроизводились. Но их техническое воспроизведение существенно меняет ситуацию. Дело в том, что даже самая совершенная копия не способна быть оригиналом: оригинал, помимо всего прочего, имеет неповторимое качество — быть «здесь и теперь», т. е. неповторимое присутствие в определенной точке времени и пространства. Поэтому подлинник всегда уникален и его можно идентифицировать. Но всё это было в системе ручного производства. В эпоху техники понятие подлинности исчезает как таковое. Произведение искусства утрачивает то, что делает его таковым — уникальность, экстраординарность, неповторимость. Произведение искусства, потерявшее уникальность, становится, по мнению Беньямина, причастным уже не искусству, а политике.

Бодрийяр переосмысляет Беньямина. По его мнению, произведение искусства издревле объяснялось художественным творчеством и было связано с ним в этом аспекте. Экономическая же сторона вопроса (стоимость) объясняется трудом. Воспроизводительный труд заполняет всю нашу жизнь. Отсюда понятие «труда-услуги», где продукт и исполнитель есть одно целое. Предоставление услуги — это предоставление времени своей жизни, трата собственного тела. Например, досуг является также формой воспроизводительного труда, ибо он также регламентируется обществом.

«Система вещей»

Если симулякр столь хорошо симулирует реальность, что начинает эффективно ее регулировать, то ведь тогда, по отношению к такому симулякру, уже сам человек становится абстракцией!

Моделью отношения человека к потребительству Бодрийяр называет «коллекцию». Коллекция — это вещи, абстрагирующиеся от своей функции. Понимание коллекции довольно широкое: это и обладание пространством («автомобиль пожирает километры»), временем (часы), разведение домашних животных, секс, наука как коллекция фактов и знаний, но, что главное, «человек всегда коллекционирует сам себя». В коллекции вещи получают такую нагрузку, которую они не реализовали с людьми. Коллекция и основана на обладании. Причем коллекционер — это не столько собиратель, сколько манипулятор вещами, подчиняющий их себе.

Действительно, глубинная сила предметов коллекции возникает не от историчности каждой из них по отдельности, и время коллекции не этим отличается от реального времени, но тем, что сама организация коллекции подменяет собой время. Вероятно, в этом и заключается главная функция коллекции — переключить реальное время в план некоей систематики. Вкус, любознательность, престиж, социальный дискурс способны дать коллекции выход в широкий комплекс человеческих отношений (всякий раз, однако, в пределах узкого круга), но все же прежде всего она является в буквальном смысле «времяпрепровождением». Она попросту отменяет время. Или, вернее, систематизируя время в форме фиксированных, допускающих возвратное движение элементов, коллекция являет собой вечное возобновление одного и того же управляемого цикла, где человеку гарантируется возможность в любой момент, начиная с любого элемента и в точной уверенности, что к нему можно будет вернуться назад, поиграть в свое рождение и смерть.

Интересно, что главные вещи нашей современности существуют под знаком кредита, приобретаются в кредит. Кредит — это «опережающее использование вещей во времени». Человек как бы отсрачивается от своих вещей, он вынужден экономить, чтобы рассчитаться со своим прошлым в надежде увидеть будущее. Это феномен «предшествующего будущего». Потребления так много, что оно опережает производство.

Такая «новая этика потребления» означает принуждение, связанное с феодальной системой. В нашей современности существует некая связь между продавцом и покупателем, более того, человек обязан покупать, чтобы общество могло дальше производить, а сам он мог работать дальше, чтобы заплатить за уже купленное. Получая такой «кредит свободы» от общества, человек сам кредитует общество, тем самым отчуждая от себя собственное будущее.

В целом, перед нами интересная ситуация: следствие появляется до причины. Это и есть структура современной экономики. Кредит позволяет потреблять то, что еще не заработано. Перед нами искривление времени. Бодрийяр пишет, что «мы вечно отстаем от своих вещей».

Эта власть вещей над человеком имеет формы проявления. Основной формой является реклама. Реклама внушает покупку определенной марки товара. Главный принцип рекламы — «логика Деда Мороза», т. е. логика вовлеченности в легенду.

Сопротивляясь все лучше рекламному императиву, мы делаемся все более чувствительными к рекламному индикативу.

Например, мебель в семейной квартире, когда сама семья формально семьей не является. При помощи приобретения новых вещей такие псевдосупруги «потребляют» супружеские отношения. Реклама же как анонс вещи агитирует новый тип социальных отношений между защищенностью и престижем. Не товар, не вещь, а отношения выступают подлинным желанием потребителя товара. Ценностные иерархии во многом навязаны рекламой. Реклама интимна: настоящий товар в рекламе это не изображенное в ней удовлетворение потребностей здесь и сейчас с помощью рекламируемой вещи, а а возможность удовлетворения вообще: «Мы в нее не верим, и однако она нам дорога».

Реклама «Дирол», 2014

«Общество потребления»

Обществом потребления является такое, где не только есть предметы и товары, которые желают купить, но где само потребление потреблено в форме мифа.

Книга переведена на русский язык в 2006 году и посвящена проблемам «общества потребления», сложившихся в странах Европы к 70-м годам XX века. По сути, это масштабный критический анализ происходящего вокруг, который ведется с трех позиций: философской, социологической и экономической.

Бодрийяру важно подчеркнуть, что «общество потребления», став реальностью здесь и сейчас, превратилось в своеобразную форму мифа, ибо вне него оно не может существовать. Фундаментом такого мифа Бодрйияр считает новую форму человека: Homo Economicus, подразумевающей идею вещей как предметов потребления, собственно потребностей и путей их удовлетворения. И всё. Если внимательно приглядеться к этому ряду, то можно увидеть его главное свойство: тавтологию. Дискрурс общества потребления, по мнению Бодрийяра, целиком тавтологичен: мы приобретаем вещь, испытывая в ней потребность, но одновременно мы испытываем потребность только в тех вещах, которые на данный момент предлагаются рынком. Но мы не отдаем себе в этом отчета, потому что верим в «миф потребления»: вера в то, что вещи могут удовлетворить наши потребности.

Кто же такой этот Homo Economicus? Бодрийяр пишет, что у такого человека два приоритета: «1) искать без тени колебания свое собственное счастье; 2) отдавать предпочтение вещам, которые дали бы ему максимум удовольствий». Потребление при этом, как ни парадоксально, не является функцией наслаждения. Потребление — это функция производства, поэтому она коллективна. Поэтому генеалогия потребления основана на социальной организации, на системе, включает в себя отнюдь не одного индивида, а целую группу, влияя на них в качестве социального принуждения.

Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры. М.: Культурная революция; Республика, 2006. С. 96—108.

Например, нельзя даже вообразить коллективного протеста против телевидения. Каждый из миллионов телезрителей может быть недоволен рекламой, но она все равно будет существовать. В качестве потребителя человек всегда одинок, представляя собой «клеточку», стадное существо. Потребление направлено на разговор с самим собой и исчерпывается этим минимальным общением вместе с его удовольствиями и разочарованиями. Бодрийяр пишет: «Объект потребления изолирует».

Но вся эта безмятежность потребления привязана к чрезвычайным ситуациям, трагедиям, насилию. Возникает странное противоречие между гедонизмом и активистской моралью. Бодрийяр приводит пример. Западный телезритель релаксирует перед телевизором с репортажами войны во Вьетнами. Репортаж приходит на телеэкран из внешнего мира, она эмоционально воздействует на потребителя, создает эффект его присутствия в гуще событий. При этом осуществляется потребление личной ситуации безопасной отстраненности от происходящего во Вьетнаме. Массовые коммуникации, таким образом, основаны на отрицании реального мира при помощи восприятия лишь его знаков.

Потребитель не способен дистанцироваться от своих потребностей. Вместо зеркала, перед которым можно вглядеться в себя, разобраться, теперь витрины — в них нет нашего отражения, в них есть созерцание множества знаков потребления. Потребление оборачивается трагедией идентичности, ибо личность редуцируется до спектра вещей.

Движение витрин, их подсчитанная феерия, которая всегда оказывается в то же время обманом, — это вальс-«качание» шопинга, это канакский танец экзальтации благ до обмена. Предметы и продукты тут предлагаются в блистательной постановке, в культовом выставлении напоказ.

Общество потребления отличается не только изобилием благ и услуг, но и тем более важным фактом, что всё является услугой, что предоставленное для потребления никогда не дается просто-напросто как продукт, а всегда как личная услуга, как удовлетворение. Начиная с «Guiness is good for you» («Пиво вам полезно») до глубокой озабоченности политиков судьбой их сограждан, включая в это улыбку хозяйки отеля и благодарности автоматического раздатчика сигарет, каждый из нас окружен чудовищной услужливостью, повязан сговором преданности и доброжелательства. Малейший кусочек мыла рекомендует себя как результат размышлений целого консилиума экспертов, работавших в течение месяцев над бархатистостью вашей кожи. <…> Предметы не столь уж служат для какой-то цели, прежде всего и главным образом они служат вам. <…> Именно под солнцем заботы загорают современные потребители.

Таким образом, потребление представляет собой миф, или «слово современного общества, высказанное им в отношении самого себя, это способ, каким наше общество высказывается о себе». Перед нами общество, применившее к себе знаменитый рекламный лозунг: «Тело, о котором вы мечтаете, — это ваше тело». Нарциссизм позволяет смешивать себя с образом и утверждать себя как образ. Такая демонстративная тавтология в рекламе позволяет потребителю уяснить, кто он на самом деле и чего он желает на самом деле. Нет никакой дистанции, стерты все границы. Великий миф о потреблении имеет, как и полагается, свой «антидискурс»: мысль о трагическом влиянии потребительства на мир.

«Америка»

«Америка» посвящена проблеме искусственности жизни, возникшей в Америке. Идеи работы затем будут продолжены в «Прозрачности зла».

Обложка русского издания книги

Книга написана в форме путевых заметок путешествующего по Америке философа. Американский город производит «нечеловеческое» ощущение, напоминает «внеземные объекты». Главная черта Америки сформулирована весьма четко:

Транссексуальная капиталистическая надменность мутантов.

Что же позволило увидеть в Америке страну надвигающейся на мир Смерти?

Бодрийяр замечает, что у США нет прошлого, которое можно бы было осмыслить, поэтому Америка — первобытное общество. Америка, по его мнению, представляет собой гиперреальность, утопию. Истина этой страны открыта взору европейца как «совершенный симулякр, симулякр имманентности и материального воплощения всех ценностей». Здесь доступно всё: секс, цветы, свобода. Освобождение ценностей, подобно оргии, заставляет искать уже не секс, ибо он доступен, а свой внешний вид. Человек этой страны выбирает уже не между своим желанием и наслаждением, а между своей генетической формулой и сексуальным образом.

Америка, по мнению философа, являет собой крайнюю степень неподлинности. Американцы, «…прозевав настоящее крещение, мечтают все окрестить во второй раз, и только это позднейшее таинство, которое, как известно, повторение первого, только куда более подлинное, для них имеет значение: вот совершенное определение симулякра».

Бодрияйр Ж. Америка. СПб.: Владимир Даль, 2000. С. 111.

Свобода и равенство, так же как непринужденность и благородство манер, существуют только как изначально данные. В это и есть демократическая сенсация: равенство дается в начале, а не в конце… Демократы требуют, чтобы граждане были равны на старте, эгалитаристы настаивают, чтобы все были равны на финише.

«Прозрачность зла»

Пожалуй, кульминационная работа Бодрийяра. Продолжение и вердикт цивилизации, начатый в «Америке». Главная характеристика мира, главный термин, вокруг которого завязано исследование — транспарентность (от фр. transparence — прозрачность). Транспарентность — это мироустройство, главная особенность которого — создание искусственной среды обитания человека, искусственной жизни. В этой искусственной среде человеку приятно находиться: он не страдает от тяжелого труда, болезней, голода, насилия и даже избавлен от необходимости рефлексировать, думать, переживать экзистенциальную тоску и т. д.

Современное состояние вещей — состояние после оргии, если понимать под оргией взрывной момент в развитии мира.

Мы прошли всеми путями производства и скрытого сверхпроизводства предметов, символов, посланий, идеологий, наслаждений. Сегодня игра окончена — всё освобождено. И все мы задаем себе главный вопрос: что делать теперь, после оргии?

Человечество движется к пустоте, ибо все его цели позади. В мире исчезла форма окончательной смерти, ничто не умирает и не исчезает, даже Бог.

Современность характеризуется транссексуальностью. Если сексуальность связана с наслаждением, то транссексуальность — с искусственностью (изменение пола у трансвестита, смена одежды, жестов), с двуполыми и гермафродитическими вариантами человека.

Взгляните на Чичиолину. Есть ли на свете более великолепное воплощение секса, порнографической невинности секса? Ее антипод — Мадонна, этот девственный плод аэробики и ледяной эстетики, лишенный всякого шарма и всякой чувственности, мускулистое человекообразное существо. Потому-то и смогли создать из нее синтетического идола. Но сама Чичиолина — разве она не транссексуальна? Длинные волосы серебристого цвета, литые груди в форме ложек, идеальные формы надувной куклы, вульгарный эротизм комиксов или научно-фантастических фильмов, и, в особенности, — постоянные разговоры на сексуальные темы, которые, впрочем, никогда не носят извращенного или разнузданного характера, дозволенные отклонения; словом — идеальная женщина, сидящая перед розовым телефоном, в сочетании с плотоядной эротической идеологией, которую, вероятно, не приписала бы себе ни одна женщина, кроме, конечно, транссексуалки, трансвестита: только они, как известно, живут преувеличенными символами — плотоядными символами сексуальности. Чувственная эктоплазма, каковую являет собой Чичиолина, соединяется здесь с искусственным нитроглицерином Мадонны или с очарованием Майкла Джексона — этого гермафродита в стиле Франкенштейна. Все они мутанты, трансвеститы, генетически вычурные существа…

Бодрийяр Ж. Прозрачность зла. М.: Добросвет, 2000. С. 34—35.

Чиччолина (Анна Шталлер) — порнозвезда и политик

Наряду с сексуальной революцией происходит и компьютерная революция. Если сексуальная революция вынуждает человека задать себе вопрос: мужчина я или женщина, то компьютерная ставит его иначе: человек я или виртуальный клон?

Таким образом, освобождение ценностей «после оргии» поставило человека перед проблемой поиска своей родовой и половой индентичности, при этом оставляя ему все меньше шансов на ответ. Так, по мнению Бодрийяра, люди стали транссексуалами. Транссексуальность развивается во все стороны, оказывает влияние даже на экономику (формируется так называемая «трансэкономика»).

Последствия как сексуальной, так и компьютерной революций, закономерны и похожи между собой. В первом случае это СПИД, а во втором — «вирусы». И там, и там — заражение (Бодрийяр нередко приходит к метафоре раковой опухоли). Заражение едино. Оно переходит от одной системы к другой. А в центре — главная катастрофа — зло.

Куда проникло Зло? Оно повсюду — всё охвачено им, метастазы Зла бесконечны. Общество пошло по пути умерщвления естественности благодаря эстетической хирургии, хирургического облагораживания отрицательного, для такого общества актуальны дискуссии о Добре. Зло же приобрело вирусные и террористические формы. И они также преследуют нас.

Мы больше не умеем произносить проклятия. Мы умеем произносить только речи о правах человека — об этой благоговейной, слабой, бесполезной, лицемерной ценности, которая зиждется на просвещенной вере в естественную силу.

Добра, на идеализации человеческих отношений (тогда как для Зла не существует иной трактовки, нежели само Зло).

Более того, об идеальной ценности этого Добра всегда говорится в покровительственной, уничижительной, негативной, реакционной манере. Это есть сведение Зла к минимуму, предупреждение насилия, стремление к безопасности. Эта снисходительная и давящая Сила доброй воли помышляет лишь о справедливости в обществе и отказывается видеть кривизну Зла и его смысл.

В «Прозрачности зла» Бодрийяр сформулировал «теорему о проклятой стороне вещей».

Есть одно ужасающее последствие непрерывного созидания позитивного. Если негативное порождает кризис и критику, то позитивное, возвеличенное до уровня гиперболы, порождает катастрофу в силу невозможности выделить кризис и критику даже в гомеопатических дозах. Любая структура, которая преследует, изгоняет, заклинает свои негативные элементы, подвергается риску катастрофы ввиду полного возвращения к прежнему состоянию, подобно тому, как биологическое тело, которое изгоняет зародышей бацилл, паразитов и иных биологических врагов, избавившись от них, подвергается риску рака и метастазов, иначе говоря, риску возникновения позитивного, пожирающего свои собственные клетки, или же вирусному риску, проявляющемуся в угрозе оказаться пожранным своими собственными антителами, оставшимися теперь без применения. Все, что извергает из себя проклятую сторону своей сути, подписывает себе смертный приговор.

Таким образом, гиперреальность понята Бодрийяром как «среда прозрачности». Эффект прозрачности достигается за счет того, что всё становится сверхвидимым, сверхреальным. Прозрачность создает ощущение непристойной близости: «Всё, что сокрыто что еще наслаждается запретом, будет откопано, извлечено на свет, предано огласке и очевидности». Прозрачность характеризуется имплозией — взаимным смешением и взаимопроникновением структур, категорий, ценностей.

«В тени тысячелетия, или Приостановка года 2000»

2000 год заставил задаться вопросом: «В конце ли мы истории, вне истории или все еще в бесконечной истории?» Бодрийяр считает, что «нет лучшей аллегории для фатального обратного отсчета, чем сюжет Артура Кларка Девять Миллиардов Имен Бога. Общине тибетских монахов поручено уточнить и перечислить все имена, данные Богу. Есть девять миллиардов имен. Согласно пророчеству, в конце обратного отсчета, когда последнее имя будет записано, мир придет к концу. Но монахи устают и, чтобы дело двигалось быстрее, они обращаются к экспертам IBM, которые приходят на помощь с охапкой компьютеров. Работа сделана за три месяца. Как если бы мировая история закончилась за несколько секунд благодаря виртуальному вмешательству. К сожалению, это еще и характеризует исчезновение мира в реальном времени. Пророчество о конце мира, которое соответствует исчерпанию всех имен Бога, становится истинным. При возвращении с гор техники IBM, до того не верившие ни слову в этой истории, видят, что все звезды в небе исчезают одна за другой.

Это — прекрасная аллегория для нашей современной ситуации… Из-за вмешательства числовых, кибернетических и виртуальных технологий мы уже по ту сторону реальности, а вещь уже по ту сторону их разрушения».

А отсюда главный вопрос философии XXI века — до каких пределов виртуальная реальность способна трансформировать привычный нам мир? Бытие изменится до неузнаваемости, но под вопросом останется сам человек: что станет с ним? А главное — как сохранить идентичность в уподобляющемся пустыне мире?

2015   Бодрийяр   современность   философия

Николай Федоров: на пути к воскрешению

Н. Ф. Федоров (1829—1903) — легендарный философ, отец русского космизма, без преувеличения уникальное явление в истории человеческой культуры. Ему посвящена эта скромная заметка.

Картина В. Н. Чекрыгина «Воскрешение мертвых»

Я есмь воскрешение и жизнь.
Ин. 11:25

Достижение совершенного состояния мира, бессмертие — давняя мечта человечества, пронизывающая мировую культуру. Федоров показал, что и такая мечта достижима. Как? Об этом я попытаюсь кратко рассказать.

Громогласные слова, высказанные в первых строчках этой заметки, принадлежали таким духовным авторитетам России, как Ф. М. Достоевскому, Л. Н. Толстому, В. С. Соловьеву. Достоевский говорил, что мысли Федорова «прочел как бы за свои»; Толстой говорил: «Я горжусь, что живу в одно время с подобным человеком»; Соловьев называл его «дорогим учителем и утешителем». Почти всё, о чем я буду говорить, неизбежно будет являться пересказом нескольких фундаментальных работ С. Г. Семеновой:

  • Николай Федоров: Творчество жизни. М.: Советский писатель, 1990;
  • Тайны Царствия Небесного. М.: Школа-Пресс, 1994.

В случае с Федоровым рассказ о философии лучше всего заменяет рассказ об образе его жизни, о личности. Во всех воспоминаниях о нем рисуется образ необыкновенного библиотекаря. Распорядок его дня немало удивляет: в пятом часу он возвращался из Румянцевского музея в свою каморку, обедал чаще всего хлебом с чаем без сахара, спал часа полтора на голом жестком сундуке без подушки, которую заменяли книги, затем читал и писал до 3—4 часов ночи и, доспав еще часа 2—3 и опять напившись чаю, часов в 7—8 опять шел в библиотеку. И так из года в год, вплоть до самой смерти. Всегда ходил пешком и ни копейки не тратил на развлечения. Зимой и летом он был одет в одно и то же старенькое пальто («кацавейку»).

П. Я. Покровский вспоминал: «В музее он получал 33 рубля ежемесячного жалованья и из них 8 рублей в месяц тратил на себя: 5 рублей за угол и 3 рубля на харчи, то есть на чай с баранками».

Покровский П. Я. Из воспоминаний о Николае Федоровиче. С. 4.

При таких потребностях Федоров почти все свое жалованье раздавал нуждающимся, покупал книги, но не для себя, а те, которых недоставало в библиотеке. А. Л. Волынский вспоминал, как Федоров посетил своего ученика С. М. Северова, увидел его книжные полки дома и сказал: «Все это хорошо, но помните, что самое худшее это идолопоклонство перед вещами — вещелюбие, быть в плену у вещей». Федоров обладал взглядом пророка: его не могли обмануть красивые одежды и прекрасные дома. Он писал: «Дома эти… производят такое впечатление, как будто они созданы для того, чтобы заставить забыть, что смерть и тление еще существуют; они, как маска, прикрывают собой наше бессилие пред природой: все в них так выглажено, вылощено, все так блестит, что может казаться, будто естественная сила потеряла способность производить тление, гниение, ржавчину и т. п.».

Рисунок Л. О. Пастернака с изображением Н. Ф. Федорова, В. С. Сольева и Л. Н. Толстого

Внешность Федорова сложно восстановить. Те, кто его знали, пишут о человеке среднего роста, худощавом, почти лысом, с венчиком длинных вьющихся волос вокруг головы. Г. П. Георгиевский пишет: «Подвижный, живой, даже гибкий организм, звучный голос, острота мыслей — все это говорило скорее не о старости, а о времени полного расцвета сил в этом необыкновенном человеке».

Георгиевский Г. П. Л. Н. Толстой и Н. Ф. Федоров. Из личных воспоминаний. ОР ГБЛ, архив Георгиевского, ф. 217.

Федоров редко сидел, его чаще видели в движении. Даже когда у него сильно болели ноги, он позволял себе только стоя слегка опереться о стул. Он являл в себе идею вертикального противостояния человека силе падения, пригибающей его к земле. Даже сон, как видно из распорядка дня, он сократил до минимума, ибо во время сна человек уподобляется мертвому телу.

Портрет Н. Ф. Федорова работы Л. О. Пастернака

Удивительные воспоминания о Федорове принадлежат Толстому: «У него было такое выражение лица, которое не забывается. При большой подвижности умных и проницательных глаз, он весь светился внутренней добротой, доходящей до детской наивности. Если бывают святые, то они должны быть именно такие».

Толстой И. Л. Мои воспоминания. М., 1969. С. 189—190.

Жизнь Федорова воплотила собой пафос, из которого рождалось его учение: активное неприятие смерти и такого существования, которое пытается забыть, отвлечься от нее, компенсировать ее в культуре. Будучи аскетом, не замечая, во что он одет, что ест, отвергающий все материальные блага, Федоров обратил все свои силы к одному: собрать всех на одно общее, главное дело — убить смерть, возвратить утраченное — вот жизненный образ Федорова, вот та идея, которая стала жизнью.

С идеей преодоления смерти всё непросто. Обратимся для начала к христианскому пониманию воскресения и воскрешения.

Главная надежда, принесенная Иисусом Христом, есть победа над смертью и тлением («жизнь вечная»). Сестре Лазаря Марфе Он говорит: «Я есмь воскресение и жизнь, верующий в Меня, если и умрет, оживет» (Ин. 11:25). Апостол Павел говорит: «Если же о Христе проповедуется, что Он воскрес из мертвых, то как некоторые из вас говорят, что нет воскресения мертвых?» (1 Кор. 15:12). Факт воскресения Христа — пример будущего воскресения всех: «Если нет воскресения из мертвых, то и Христос не воскрес» (1 Кор. 15:13). Христос воскресает именно как проект всеобщего воскресения. Если же он не воскрес, то тщетна всякая вера христианская, ибо последний враг человечества — смерть.

До того как умереть и воскреснуть, Христос воскрешает Сам. Это Его высшее, дерзновеннейшее чудо и даже к его рассказу Четвероевангелие приступает осторожно и последовательно: в Евангелии от Матфея и в следующем, от Марка, Христос воскрешает только что умершую дочь Иаира, начальника синагоги, в Евангелии от Луки — единственного сына вдовы из Наина, которого уже выносили для погребения, и, наконец, в Евангелии от Иоанна — Своего друга Лазаря, брата Марфы и Марии, бывшего в гробу целых четыре дня и уже начавшего смердеть. В последнем впервые переданы чувства Самого Христа:

Иисус, когда увидел ее плачущую и пришедших с нею Иудеев плачущих, Сам воскорбел духом и возмутился. И сказал: где вы положили его? Говорят ему: Господи! пойди и посмотри. Иисус прослезился. Тогда Иудеи говорили: смотри, как Он любил его!.. Иисус же, опять скорбя внутренно, приходит ко гробу (Ин. 11:33—38).

Порыв скорби и возмущения охватывает Христа при виде плачущих по умершему. Против чего возмущение? Быть может, против их безверия, не представляющего возможности воскрешения? Или против самого факта смерти как неизбежной участи всех живых?.. Ведь возмущение подкрепляется и слезами, и скорбью Христа при виде самого гроба. На фоне этого эпизода «мерцает» завет: только любовь и скорбь по умершим, невозможность принять их исчезновение должны привести к самому священному делу — делу воскрешения из мертвых.

Икона «Воскрешение Лазаря», XII век

Христу важно намекнуть, задеть, разбудить ум и душу содержанием своей Вести. Раскрывает он ее всегда иносказательно, россыпью притч. Но в тот момент, когда Христос уже окончил Свою земную проповедь, когда перед смертью Он прощается со Своими учениками, оказывается, что до сих пор это знание еще не явлено даже им: «Доселе Я говорил вам притчами; но наступает время, когда уже не буду говорить вам притчами; но прямо возвещу вам об Отце» (Ин. 16:25). Его учение, словно бы «не вмещается» в доставшийся ему уровень человечества. Идея преображения мира в радикально иной божественный строй столь дерзновенна и безумна, что с трудом вмещается в понимание даже самых близких, пошедших за Ним.

Идти за Христом вовсе не легко. «Тогда Иисус сказал ученикам Своим: если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за Мною!» (Мф. 16:24). Перед нами сверхчеловеческое требование: превозмочь собственную земную природу: «Любящий душу свою погубит ее, а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную» (Ин. 12:25). Невероятная сила отторжения от самого себя, своей души до ненависти к ней. Такому слову трудно вместиться в человека, ведь оно гнет, корежит, разрывает и взрывает всю его природу. У человека две души: природная и духовная. Природная должна быть выжжена, истреблена, уничтожена, а духовная развиться до божественной. Два пути, обращенных друг на друга. «…Тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят его» (Мф. 7:14).

Вернемся к идеям воскрешения Н. Ф. Федорова. Центральным пунктом, вершиной его учения становится воскрешение всех умерших на земле.

Мистические средства могут быть признаваемы лишь пока не явились средства действительные, а таковых в настоящее время уже немало, хотя их должно быть несравненно больше: попытки регуляции метеорического процесса, дождя, града, гроз, полярного сияния; попытки отвода подземных гроз, землетрясений; попытки искоренения заразных болезней, противодействие одряхлению организма; наконец, попытки оживления последнего, например, опыты возбуждения деятельности сердца по прошествии многих часов после признания наступления действительной смерти… Вот реальный путь не к упразднению, а к усовершенствованию вещественного мира и к его реальному, немистическому, одухотворению и оживлению.

Федоров Н. Ф. Собр. соч. в 4-х тт. Том II. М.: Издательская группа «Прогресс», 1995. С. 182—183.

Можно относиться к этому скептически, критически, как угодно, но при всей фантастичности федоровского Проекта в нем уловлена тенденция объективного развития науки: стремление к умножению и все большему совершенствованию средств запечатления и восстановления жизненных явлений. Например, фотографии, кино, телевидение, видеозапись, синтезаторы звука, голографии, методики восстановления ушедших форм в археологии и палеонтологии.

Воскрешение для Федорова — высшая гарантия бессмертной жизни. Уничтожить окончательно смерть можно лишь тогда, когда человек, научившись воссоздавать себя из самых простых элементов, станет причиной самого себя. Но для того, чтобы стать причиной самого себя, надо реально восстановить всю цепь своих предков. Сын должен воскресить отца, а отец своего отца. И так до первочеловека, до Адама.

Но бессмертие без воскрешения невозможно физически, если бы даже оно и было возможно нравственно; оно невозможно без воскрешения так же, как невозможно быть микрокосмом, не умея управлять и воссоздать мегакосм или макрокосм.

Федоров Н. Ф. Собр. соч. в 4-х тт. Том I. М.: Издательская группа «Прогресс», 1995. С. 297.

Внимательный читатель уже догадался, что федоровский Проект воскрешения, изложенный в «Философии общего дела», не равен по своей сути христианскому пониманию бессмертия. Христианское живет в качестве внутренней интенции, толчка к созданию уникального учения, основанного на научных путях воскрешения умерших.

Но в полночь смолкнут тварь и плоть,
Заслышав слух весенний,
Что только-только распогодь,
Смерть можно будет побороть
Усильем Воскресенья.

Б. Л. Пастернак, «На Страстной»

Здесь и идея Христа («Царствие Небесное силою берется») со всем христианским пассивным ожиданием великих свершений, и творческое понимание христианства, требующее человеческого сотрудничества в богочеловеческом мировом процессе. В «Докторе Живаго» Николай Веденяпин сумел выразить суть этого взгляда: «А что такое история? Это установление вековых работ по последовательной разгадке смерти и ее будущему преодолению». Влияние Федорова ощутил не только Б. Пастернак, но и В. Брюсов, М. Пришвин, А. Платонов, о чем довольно много написано.

Идеи Н. Ф. Федорова продолжал К. Э. Циолковский. Оба — мыслители-мечтатели. Федоров стал предшественником космических идей Циолковского. Федоров в «Философии общего дела» разрабатывает лишь основную «схему», план «общего дела», ставит главную задачу человечеству, а Циолковский же пытается найти пути воплощения этой мечты, творя космически-устроительную утопию (космическую «научную этику»).

К. Э. Циолковский

Идеи регуляции природы в работах Федорова уже содержали в себе ядро ноосферных идей, описанных В. И. Вернадским, но это отдельная тема для разговора.

Заметка получается довольно большой и вынуждает оборвать рассказ о Федорове. По сути, он даже и не начинался. Все написанное — преамбула, начало так и не начавшегося разговора. Немаловажно странное совпадение: Николай Федоров — внебрачный сын князя Гагарина. Один летит в космос, другой становится отцом русской философии космизма. В 1961 году в одной из газет даже выходит статья, которая так и называется — «Два Гагарина».

Памятник Н. Ф. Федорову в г. Боровске (Калужская область). Установлен в 2009 году.
2014   Библия   Федоров   философия
Ранее Ctrl + ↓