11 заметок с тегом

философия

Открытие мира

Тарковский на съемках «Соляриса»

«Вчера Н. Сизов сообщил мне претензии к „Солярису“, которые исходят из различных инстанций: от отдела культуры ЦК, от Демичева, от Комитета и от главка. 35 из них я записал... Если бы я захотел их учесть (что невозможно), от фильма ничего бы не осталось», — пишет А. Тарковский в дневнике от 12 января 1972 года. Тупость и неспособность начальства понять кино подобного «Солярису» уровня более чем очевидны. К сожалению, в наши дни таких людей не стало меньше.

Список из 35 претензий к «Солярису» Тарковский приводит в дневниках. См. об этом: Тарковский А. Мартиролог. Дневники 1970—1986. Италия: Международный Институт имени Андрея Тарковского, 2008. С. 67—68.

Вместе с тем, смотреть и пересматривать серьезное кино крайне трудно. Подобное занятие требует от зрителя немало решимости, внутренних сил, нервного напряжения, местами доходящего до изнурения, а то и почти душевного истощения. Но только так и никак больше начинают хотя бы немного открываться по-настоящему глубокие смыслы. Недавно я пересмотрел «Солярис» третий раз в жизни. И наконец решился немного написать о нем.

Хари в фильме «Солярис»

В основу фильма, снятого по мотивам романа С. Лема, положен сюжет путешествия, который является одновременно и сюжетом возвращения, поскольку начальная и конечная его точки совпадают: речь идет о доме, а точнее об обретении человеком своего дома. Этот дом отчетливо «прорисован» в первых же эпизодах фильма. Режиссеру важно показать его многолетнюю историю. Ник Кельвин — отец главного героя Криса — отмечает, что этот дом напоминает ему дом его деда. Своим интерьером — картинами на стенах, бюстом Сократа, старинной мебелью — этот дом, возведенный посреди природы, отдаленно напоминает дворянские имения XIX века, которые являются не только местом жилья, но также хранят родовую память о сменявших друг друга поколениях людей. И даже животные, которые обитают здесь, осознаются как постоянные спутники человека: собака и лошадь. И потому есть в этом доме что-то естественное, доходящее до ощущения первобытного уклада.

Сюжет обретения дома в фильме сопоставлен с сюжетом его утраты. Каждый из героев фильма переживает вину перед близкими людьми. На станции «Солярис» погибает Фехнер, который, как вспоминает Бертон, на еще на Земле оставил сиротой сына, ушел из семьи. Затем сам Бертон приезжает к старому другу с внуком, которого ему не на кого оставить. Каким-то причудливым образом с оставленным ребенком связан погибший при загадочных обстоятельствах Гибарян. И именно Гибарян сформулирует точную причину происходящих на «Солярисе» чудовищных катастроф: «Здесь, скорее, что-то с совестью».

Материализацией мук совести для главного героя становится явление покончившей с собой жены Хари, а вместе с ней и памяти о живом и близком человеке, который умер по его вине. Крис пытается убить «гостью», расправиться тем самым со своей мучительной болью. И попытка отправить Хари в космос завершается случайным пожаром. Пламя повреждает его одежду, поджигает всю комнату, намекая на суть совершенного Крисом поступка: огнем слепой ярости уничтожить память, не дающую покоя душе, освободить себя от вины. И вновь мы сталкиваемся с отпадением, с уничтожением воспоминаний о доме.

Тарковский напряженно размышлял о сценах с огнем в своих дневниках: «Придумалась интересная линия костра для „Соляриса“: Первый костер — тот, в котором Крис сжигает все ненужные бумаги и вещи накануне отлета. <...> В одном из африканских племен есть обычай раз в год сжигать в огромном общем костре одежду, утварь, предметы обихода. Для того, чтобы очиститься и начать новую жизнь. У итальянцев во время наступления Нового года принято выбрасывать из квартир старую мебель. Вообще сжигать свои старые бумаги и вещи. В этом есть что-то древнее, подсознательное и остро-чувственное».

Тарковский А. Мартиролог. Дневники 1970—1986. С. 34.

Огонь в фильме «Солярис»

Но есть в фильме и другой огонь: домашний очаг, согревающий душу. Крис берет в космос единственную пленку, напоминающую ему об отцовском доме на Земле. На ней — мальчик, который разводит костер, бежит за отцом, падает. Точно так же, как падает Крис, впервые попавший на космическую станцию. И все эти падения словно бы намекают нам о неумении человека передвигаться в мироздании, о непонимании им чего-то жизненно важного. В конце фильма герой превращается в этого ребенка: мать омывает рану на его руке; затем он возвращается к отцу и падает перед ним на колени, вновь напоминая раскаявшееся дитя из полотна Рембрандта «Возвращение блудного сына» на известный библейский сюжет. В какой-то мере в ребенка превращается и черствый Сарториус, который в конце фильма берет в руки детский мячик.

Последняя сцена «Соляриса» и картина Рембрандта «Возвращение блудного сына» (1666—1669)

Герои в фильме по-разному достигают человеческого «облика». В этом плане интересен образ Хари. Если в начале она не узнает себя в зеркале и на фотографии и признается Крису в том, что забыла нечто важное, то находясь в библиотеке станции произносит проникновенный монолог: «А ведь это вы сами, это ваша совесть!». После него Крис упадет перед ней на колени. Интересно, что в этот момент Хари неизбежно приходит к мысли о жертвоприношении ради любимого, тем самым осознавая истинное предназначение человека в мире. Эту сокровенную мысль Тарковский вынашивал в течение всей жизни, повторяя, что человек живет вовсе не для того, чтобы быть счастливым. Есть вещи куда важнее счастья.

Фрагмент видеоинтервью с Тарковским, в котором он говорит о своем понимании счастья.

Хари в фильме «Солярис»

Проблему человеческого счастья и понимания им своего места в мироздании в фильме точно формулирует Снаут: человек ищет «зеркало». Человеку нужен человек. Является ли Хари человеком? Она сосредоточенно созерцает картину Брейгеля «Охотники на снегу» на стене библиотеки. И камера вместе с героиней погружается в эту картину, неторопливо скользя по мельчайшим деталям полотна: летящая в небе птица, сплетения ветвей и ствола, даль, каток, второй каток... Полет-созерцание по картине переходит в картины реальной жизни: мальчик, бегущий по снегу. Эти две реальности причудливо перекликаются и переплетаются друг с другом. Перед нами главный человеческий жест: доказательством того, что Хари стала человеком для Тарковского являются не только и не столько ее слезы, нежность к Крису, сколько ее способность мыслить, погружаться в глубины созерцания.

Питер Брейгель Старший «Охотники на снегу» (1565) — часть цикла из шести картин с изображением времен года, из которых сохранились пять.

Обретенный на Солярисе дом описан в романе С. Лема. В определенной мере он перекликается с открытием Кельвина у Тарковского: «В мерном дыхании волн я впервые так полно ощущал исполинское присутствие; мощное, неумолимое молчание. Погруженный в созерцание, окаменевший, я опускался в недосягаемые глубины и, теряя самого себя, сливался с жидким, слепым гигантом. Я прощал ему все, без малейшего усилия, без слов, без мыслей». Мыслящий Океан таит неведомые бездны мироздания, которые открываются мыслительному взору человека, готового к свершению «жестоких чудес»:

Я ни на одну секунду не верил, что жидкий гигант, который уготовил в себе смерть сотням людей, к которому десятки лет вся моя раса безуспешно пыталась протянуть хотя бы ниточку понимания, что он, несущий меня бессознательно, как пылинку, будет взволнован трагедией двух людей. Но его действия преследовали какую-то цель. Правда, даже в этом я не был абсолютно уверен. Но уйти — значит зачеркнуть ту, пусть ничтожную, пусть существующую лишь в воображении возможность, которую несет в себе будущее. Так что же — годы среди мебели и вещей, которых мы вместе касались, в воздухе, еще хранящем ее дыхание? Во имя чего? Во имя надежды на ее возвращение? Надежды не было. Но во мне жило ожидание — последнее, что мне осталось. Какие свершения, насмешки, муки мне еще предстояли? Я ничего не знал, но по-прежнему верил, что еще не кончилось время жестоких чудес.

С. Лем. Солярис. Пер. Г. А. Гудимова и В. М. Перельман.


В своих дневниках А. Тарковский делает запись: «На днях имел разговор с нашим звукооператором Ю. Михайловым. Правда, звукооператор он прекрасный. Не следует, говорит он, брать для картины Баха. Это, мол, модно. Многие берут Баха. Чудак. Мало ли что „модно“. Я хочу взять фа-минорную хоральную прелюдию для органа не потому, что это модно, а потому, что это прекрасная музыка».

Тарковский А. Мартиролог. Дневники 1970—1986. С. 34.

Если вслушиваться в Баха, то начинаешь понимать, что он как никто другой смог понять сущность Бога в мироздании, сущность уготованного человеку места в мире, единственность этого места. Фа-минорная хоральная прелюдия Баха очень тесно связана для меня с судьбой Тарковского. Не только потому, что это музыкальная тема гениального «Соляриса», но и из-за неумолимой горечи уготованной каждому из нас участи. Бах, словно понимал это, словно написал мелодию о судьбах мира, о судьбе каждого из нас, о глубинном зове к иному порядку мироздания.

3 января   кино   мысли   Тарковский   философия

Снова про Новый год

Нет ничего хуже пошлого сценария Нового года, в который обязательно входят «Ирония судьбы», салат «Оливье» и многое другое. Подлинный сакральный смысл этого праздника оказался забытым. Более того, мы приблизились к той опасной черте, переход через которую грозит утратой не только памяти о традициях, но и памяти вообще, то есть всеобщим забвением.

В декабре я перечитывал Мирча Элиаде, который писал о значении Нового года в понимании древних людей: переход старого порядка к новому посредством мистерии, таинства:

В некоторых обществах преобладают церемонии тушения и разжигания огня, в других — изгнание демонов и болезней (с помощью шума и резких телодвижений), в третьих — изгнание «козла отпущения» в образе животного или человека и т. д. Но значение всей церемонии в целом, как и отдельных составных ее частей, достаточно ясно: в момент такого рассечения времени, каким является Новый год, мы присутствуем не только при фактическом окончании одного промежутка времени и начале другого, но также и при отмене прошедшего года и истекшего времени. Таком, впрочем, И смысл ритуальных церемоний очищения: сожжение, аннулирование грехов и ошибок отдельного человека и всей общины в целом, а не простое «очищение». Возрождение, как указывает на то само это слово, — это новое рождение. Ежегодное изгнание демонов, грехов и болезней, в сущности, является попыткой вернуть хотя бы на миг мифическое изначальное Время, «чистое» Время, каким оно было в «момент» Сотворения. Любой Новый год — это возобновление Времени с его начала, то есть повторение космогонии.

Мирча Элиаде. Избранные сочинения: Миф о вечном возвращении; Образы и символы; Священное и мирское. М.: Ладомир, 2000. С. 57.

Ранее человек приобщался к сакральному через таинство мистерии, а не через выступления Путина и «Иронию судьбы». В Новый год важно прикоснуться к этому изначальному времени, к его первоистоку и потому необходимо очень тщательно отбирать книги, которые вы будете читать, фильмы, которые будете смотреть и музыку, которую будете слушать. Прежде чем вступить в новый исторический цикл, нужно выйти из старого, приблизившись к той точке, в которой времени еще не существует.

30 декабря   жизнь   мысли   новогоднее   философия

Неизвестный М. В. Ломоносов: философская лирика

В 2016 году я запустил научно-популярную рассылку о русской литературе XVIII века. Она платная, но интересная. В качестве бонуса привожу одно из писем курса.

Это письмо писалось дольше предыдущих. У автора были сомнения по поводу необходимости включать рассмотрение духовных од Ломоносова в курс. Однако их значение столь велико, что обойти стороной их не получится. Духовные оды Ломоносова важны для нас не только сами по себе. Дело в том, именно с них берет начало русская философская лирика. Мы обратим внимание на следующие произведения:

  • подражания псалмам;
  • «Ода, выбранная из Иова, главы 38, 39, 40 и 41»;
  • «Вечернее размышление о Божием Величестве при случае великого северного сияния»;
  • «Утреннее размышление о Божием Величестве».

Ломоносов, занимаясь астрономией, видел в телескопе шар планеты, проходящий по орбите Солнца. И он задавался вопросом: есть ли на этом шаре жизнь, разум? У этого инопланетного народа своя история. Нужно ли проповедовать Евангелие инопланетянам? Он пишет работу «Явление Венеры на Солнце», в которой говорит о двух Книгах: природе и Библии.

Создатель дал роду человеческому две книги. В одной показал свое величество, в другой — свою волю. Первая — видимый сей мир, им созданный, чтобы человек, смотря на огромность, красоту и стройность его зданий, признал божественное всемогущество, по мере себе дарованного понятия. Вторая книга — священное писание. В ней показано создателево благоволение к нашему спасению. В сих пророческих и апостольских богодохновенных книгах истолкователи и изъяснители суть великие церковные учители. А в оной книге сложения видимого мира сего суть физики, математики, астрономы и прочие изъяснители божественных, в натуру влиянных действий суть таковы, каковы в оной книге пророки, апостолы и церковные учители. Нездраворассудителен математик, ежели он хочет божескую волю вымерять циркулом. Таков же и богословия учитель, если он думает, что по псалтире научиться можно астрономии или химии.

Ломоносов, по сути, первый в России ученый, понявший взаимопроникновение науки и веры, где одно не препятствовало другому («Правда и вера суть две сестры родные, дщери одного всевышнего родителя»). Он обращается к «Шестодневу» Василия Великого — комментарий Книги Бытия о шести днях творения.Вчитываясь в Ломоносова, мы понимаем, что он не был до конца материалистом. Его миропонимание было основано на глубинном понимании места науки в Божьем Промысле.

Рисунок Ломоносова к работе «Явление Венеры на Солнце»

А. С. Пушкин писал: «Переложения псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии священных книг суть его (Ломоносова) лучшие произведения. Они останутся вечными памятниками русской слвоесности». В своих переложениях псалмов Ломоносов достиг какого-то предела ясности, простоты и даже интимности, которые присущи потаенному разговору с Богом.

«Псалтирь» — это библейская книга Ветхого Завета. Она состоит из 150 или 151 песен, которые называются псалмами.

Ломоносов отбирал те псалмы, которые были связаны с волновавшими его чувствами. Эти псалмы связаны у поэта со сложнейшими этическими и мировоззренческими проблемами. Если в одах мы видели восторг и волнение, то здесь ощущается необычайное внутреннее напряжение мысли и глубина проникновения в тайну мира. Вслед за Ломоносовым к библейскому тексту будут обращаться Сумароков и Державин, но Ломоносов это делает впервые. Его волнует вопрос, который станет одним из центральных в творчестве нескольких поколений поэтов: взаимоотношения власти и человека. Вот фрагмент из переложения псалма 145:

Никто не уповай во веки
На тщетну власть князей земных:
Их те ж родили человеки,
И нет спасения от них.

Когда с душею разлучатся
И тленна плоть их в прах падет,
Высоки мысли разрушатся
И гордость их и власть минет.

Смысл этого фрагмента становится отчетливо ясен лишь при соотнесении его с текстом «Псалтири», псалма 145:

Не надейтеся на князи, на сыны человеческия, в нихже несть спасения. Изыдет дух его и возвратится в землю свою. В той день погибнут вся помышления его.

Как видим, Ломоносов не только подражает псалму, но дописывает его, а именно две последние строки. Заметим, что в тексте псалма ничего не сказано о «гордости» и «власти» «князей земных». Смысл псалма состоит в напоминаии о неизбежности смерти духа и мыслей. Под пером Ломоносова эта смерть получает отчетливую характеристику, а «гордое» существование земных царей осмысляется как проявление зла, укоренного в мироустройстве. Причем Ломоносов понимает это зло в социальном аспекте, чего также нет в оригинальном тексте псалма.

В переложении псалма 143 мы также встречаемся с «дописыванием» священного текста поэтом:

Счастлива жизнь моих врагов!
Но те светлее веселятся,
Ни бурь, ни громов не боятся,
Которым вышний сам покров.

Заметим, что в «Псалтири» отсутствует тема веселья. Вторую строчку Ломоносов добавляет «от себя». Образ веселящихся врагов важен для него, потому что является частью судьбы поэта, ощущавшего себя одиноким в своей каждодневной «борьбе» за просвещение. Тема одинокого человека, затерявшегося в лабиринте человеческих страстей открывается благодаря автобиографическому контексту псалмов. Впервые об этом заговорила исследователь Д. К. Мотольская в 1947 году. Ломоносов в псалмах просит Бога не позволить «врагам возвеселиться» и торжествовать над его несчастьями.

Переложениями псалмов после Ломоносова будут заниматься Тредиаковский, Сумароков и многие другие поэты. Как видим, уже у Ломоносова эти переложения обретают личностное начало, которое образует приращение новых смыслов.

Переложения псалмов 34, 143, 145


Перейдем к следующему произведению Ломоносова — «Ода, выбранная из Иова». Оно посвящено также переложению библейского текста, но на этот раз в центре внимания автора была «Книга Иова».

Кратко напомним сюжет этой Книги. Это библейское повествование о невинном страдальце Иове. У него есть огромные богатства — всё, о чем можно мечтать. И ангел поспорил с Богом о том, насколько бескорыстно ему предан Иов-праведник. Так Иов лишается всего: дома, имущества, родных, здоровья. На картине Репина запечатлен момент, когда к Иову пришли друзья, сели молча и сидели три дня.

И. Е. Репин «Иов и его друзья» (1869)

И тут Иов воскликнул, проклиная тот день, когда он родился. На протяжении многих лет его учили, что беда — это Божья кара. Но почему сейчас страдает он — невинный человек? Жена говорит Иову: «Прокляни Бога и ты умрешь». Но Иов твердо стоит на своей вере. Но вот в этот момент, когда друзья приходят к нему, Иов не выдерживает. В его понимании Бог не может быть несправедлив. Иов кричит в споре о том, что не хочет никого слышать, что вокруг отвратительная жизнь, что нет справедливости, что нечестные и злые люди господствуют над праведными, что человек смертен, а бытие его неимоверно трудно. Иов доходит до такой точки накала, что вызывает Бога на суд. И вот, все умокают. Раздается глас Бога: «Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла? Препояшь ныне чресла твои, как муж: Я буду спрашивать тебя, и ты объясняй Мне: где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь» (Иов 38:2—4). Далее идут поэтические строки описания природы, животных, после чего Бог спрашивает Иова: «Можешь ли посылать молнии, и пойдут ли они и скажут ли тебе: вот мы? Кто вложил мудрость в сердце, или кто дал смысл разуму?» (Иов 38:35—36). Бог спрашивает его, как он может брать на себя решать тайны провидения? И Иов изрекает: «Так, я говорил о том, чего не разумел, о делах чудных для меня, которых я не знал» (Иов 42:3). У него больше нет вопросов. Он прикоснулся к Богу. Бог, убедившись в вере Иова, возвращает ему потерянное: Иов прожил «насыщенные дни» — 140 лет жизни. Перед нами развязка Книги Иова.

«Ода, выбранная из Иова» представляет собой поэтическое толкование библейской Книги. Ломоносов, беря за основу этот древний сюжет, следует логике речи Бога.

О ты, что в горести напрасно
На бога ропщешь, человек,
Внимай, коль в ревности ужасно
Он к Иову из тучи рек!

По сути, ода Ломоносова представляет собой монолог Бога. Если Библия дает нам диалог Иова с Господом, то поэт опускает его слова. Вызывая Бога на суд и восставая против него, знает ли Иов, как была создана эта земля и как она устроена?

Где был ты, как передо мною
Бесчисленны тьмы новых звезд,
Моей возжженных вдруг рукою
В обширности безмерных мест,
Мое величество вещали;
Когда от солнца воссияли
Повсюду новые лучи,
Когда взошла луна в ночи?

Сомнение в благости Творца для Иова переходит в сомнеие в благости мироустройства. Эта тема затем будет волновать Державина в оде «Успокоенное неверие» (1779). Перед нами теодицея: ода рисует картину мира, в котором нет места дьволу, в котором всё подчинено творческой воле Бога, который представляет собой воплощение разума. Его законы невозможно нарушить возмущенной воле земного человека:

Сие, о смертный, рассуждая,
Представь зиждителеву власть,
Святую волю почитая,
Имей свою в терпеньи часть.
Он всё на пользу нашу строит,
Казнит кого или покоит.
В надежде тяготу сноси
И без роптания проси.

Постепенно монолог Бога перерастает в оправдание добра, попытке увидеть мир выстроенным сообразно высшей идее.

Одной из ослепительных работ, посвященных исследованию «Оды, выбранной из Иова», является статья Ю. М. Лотмана. В ней он соотносит текст оды с историко-культурным контекстом, в результате приходя к неожиданным выводам. Советуем вам обязательно прочитать эту работу.


«Вечернее размышление о Божием Величестве при случае великого северного сияния» — одна из первых в русской литературе картин космического мироустройства. По сути, перед нами истоки философии космизма, которая со всей мощью завявит о себе в XX веке. Ломоносов создает образ природы, которая обладает смыслом, отражает разумность и мудрость ее Создателя:

Лице свое скрывает день;
Поля покрыла мрачна ночь;
Взошла на горы чорна тень;
Лучи от нас склонились прочь;
Открылась бездна звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.

Песчинка как в морских волнах,
Как мала искра в вечном льде,
Как в сильном вихре тонкой прах,
В свирепом как перо огне,
Так я, в сей бездне углублен,
Теряюсь, мысльми утомлен!

«Размышление...» Ломоносова строится на противопоставлениях: песчинка — море; искра — лед; огонь — перо. Бесконечность процесса познания и встречающиеся на этом пути сомнения утверждают собой величие Творца. Если средневековое мышление полагало, что истина открыта только Творцу, то Ломоносов говорит об обратном: о способности человека проникнуть в тайны природы, узреть смысл Вселенной. Постигая мир, он постигает замысел Бога относительно человека.

Одним из актов этого миропостижения в «Размышлении...» являются научные гипотезы о природе северного сияния, присущее времени Ломоносова:

Там спорит жирна мгла с водой;
Иль солнечны лучи блестят,
Склонясь сквозь воздух к нам густой;
Иль тучных гор верьхи горят;
Иль в море дуть престал зефир,
И гладки волны бьют в эфир.

Северное сияние может возникать из-за воздействия электричества (теория Ломоносова); испарения земли; эфира. Эти три теории объединяются в «Размышлении...». Понять их смысл можно только с учетом диалога этого стихотворения с научным наследием Ломоносова, а именно с его работой «Слово о явлениях воздушных, от электрической силы происходящих» (1753). В этой статье он исследует природу северного сияния и дает подробную картину его появления:

Над мрачною хлябию белая дуга сияла, над которою, за синею полосою неба появилась другая дуга того же с нижнею центра, цвету алого, весьма чистого. От горизонта, что к летнему западу, поднялся столп того же цвету и простирался близко к зениту. Между тем все небо светлыми полосами горело. Но как я взглянул на полдень, равную дугу на противной стороне севере увидел с такою разностию, что на алой верхней полосе розовые столпы возвышались, которые сперва на востоке, после на западе многочисленнее были.

Ломоносов М. В. Полн. собр. соч. Т. 3. Труды по физике 1753—1754 гг. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1952. С. 87—89.

Виды северных сияний: рисунки Ломоносова

Наблюдение за северным сиянием и вызывает у человека ощущение «бездны»: словно нечто великое нависло над ним. Это Космос, бездонное пространство, которое вдруг явилось в воображении поэта «бездной». Чувство космоса у Ломоносова связано с особым пониманием Земли как Дома. Его мысли устремлены за пределы этого дома: к познанию того, что еще не понято человеком, но обязательно будет познано. По сути, перед нами «чертеж» программы исследования космоса:

Сомнений полон ваш ответ
О том, что окрест ближних мест.
Скажите ж, коль пространен свет?
И что малейших дале звезд?
Несведом тварей вам конец?
Скажите ж, коль велик творец?

Спустя почти век, в 1857 году, А. Фет в стихотворении «На стоге сена ночью южной...» продолжит эту традицию, идущую от Ломоносова:

Я ль несся к бездне полуночной,
Иль сонмы звезд ко мне неслись?
Казалось, будто в длани мощной
Над этой бездной я повис.

И с замираньем и смятеньем
Я взором мерил глубину,
В которой с каждым я мгновеньем
Все невозвратнее тону.

Ф. Тютчев в стихотворении «День и ночь» (1839) также обратится к образу бездны:

Но меркнет день — настала ночь;
Пришла — и с мира рокового
Ткань благодатную покрова
Сорвав, отбрасывает прочь...
И бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами,
И нет преград меж ей и нами —
Вот отчего нам ночь страшна!

Не только русская поэзия, но и проза, драматургия будут возвращаться к образу бездны, каждый раз находя в нем новые смысловые грани.

Например, в «Грозе» А. Н. Островского изобретатель Кулигин процитирует духовную оду Ломоносова, и эта щемяая душу цитата проявит его одиночество и отчаянное противостояние уродливому миру: «КУЛИГИН. Очень хорошо, сударь, гулять теперь. Тишина, воздух отличный, из-за Волги с лугов цветами пахнет, небо чистое...

Открылась бездна звезд полна,
Звездам числа нет, бездне — дна» (действие 3, явление 3).


«Утреннее размышление о Божием Величестве» также рисует перед читателем научно обусловленную картину мира. На этот раз внимание поэта интересуют процессы, происходящие на солнце:

Там огненны валы стремятся
И не находят берегов;
Там вихри пламенны крутятся,
Борющись множество веков;
Там камни, как вода, кипят,
Горящи там дожди шумят.

Поэт-ученый, смотря на солнце, невольно задается вопросами: почему оно светит? Что происходит на солнце? Размышляя на этими вопросами, Ломоносов прибегает к средневековой метафоре солнца как света веры. Однако под пером Ломоносова эта метафора преображается в свет познания.

Близость художественного мышления поэта христианскому миропониманию не вызывает сомнений. Удивительным образом у него совмещаются научный и глубоко религиозный взгляды на мир. Познание и божественное откровение сливаются воедино:

Творец! покрытому мне тьмою
Простри премудрости лучи
И что угодно пред тобою
Всегда творити научи...


Кажется, прав был Александр Мень — русский философ, богослов и проповедник, — писавший о Ломоносове:

Для него самого зрелище природы, как откровение Божией мудрости, очищало душу, возвышало, и человек на лоне природы, перед звездным небом и перед чудесами мироздания, забывал о своем горе, о своем мало горе земном. Он вдруг чувствовал величие вселенной, и на этом фоне ему дышалось легче и просторнее. Вечность звучала здесь. Это особый опыт ученого, это опыт других ученых, которые черпали свой религиозный энтузиазм из созерцания природы.

Мень А. Мировая духовная культура. Христианство. Церковь. М., 1995. С. 278.

Ломоносов своими духовными одами начал серьезную традицию, которая будет унаследована русской философской лирикой — творчеством А. С. Пушкина, И. А. Бунина, А. А. Блока и других поэтов XIX—XX веков.

Не забывайте читать произведения и выполнять задания. Это письмо непростое еще и потому, что оно ломает устоявшееся у «среднего» читателя представление о Ломоносове и дает толчок к чтению менее известных произведений.

Подписывайтесь на курс, чтобы получать такие познавательные письма раз в неделю и больше понимать в русской литературе, да и не только. И главное: не переставайте читать.

25 декабря   Иов   литература   Ломоносов   философия

Вселенная человека: русский космизм

Важная и познавательная лекция А. Г. Гачевой о философии русского космизма. Записана при сотрудничестве с телестудией «Роскосмоса». Что, впрочем, и не удивительно. Ведь именно Н. Ф. Федоров, первый Гагарин, был человеком, предсказавшим и философски обосновавшим начало космической эры.

2017   лекции   литература   наука   Федоров   философия

«Искусство памяти» Ф. Йейтс

Обложка русского издания

«Искусство памяти» — пожалуй, одна из лучших книг о памяти, которая принадлежит глубокому исследователю Френсис Йейтс (1889—1981). Книга не только отвечает на вопрос о том, что такое память, которой наделен человек, но также дает представление о том, какое место эта способность человеческого сознания занимала в эпохи Античности, Средневековья и Возрождения.

Йейтс Ф. Искусство памяти. СПб.: «Университетская книга», 1997. С. 15—16.

Слово «мнемотехника» вряд ли способно передать, что представляла собой цицеронова искусная память, когда она передвигалась среди строений древнего Рима, видя различные места, видя образы, помещенные в этих местах, и обладая при этом острым внутренним зрением, которое сразу передавало устам оратора мысли и слова его речи. Я предпочитаю называть все это «искусством памяти».

В своей жизни и профессиональной деятельности мы, современные люди, вообще не обладающие памятью, можем подобно вышеупомянутому профессору использовать время от времени какую-нибудь собственную мнемотехнику, не имеющую для нас жизненной значимости. Но в древнем мире незнакомом с книгопечатанием, не имеющим бумаги для записи и тиражирования лекций, развитая память имела жизненно важное значение. И древние развивали свою память в искусстве, которое представляло собой отражение искусства и архитектуры древнего мира. Это искусство основывалось на возможностях острой зрительной памяти, ныне нами утраченных. Слово «мнемотехника», в целом верное для описательной характеристики классического искусства памяти, делает этот загадочный предмет более простым, чем он есть на самом деле.

2017   книги   философия

Лекция А. И. Осипова

Профессор Духовной Академии Алексей Ильич Осипов в 2014 году прочитал серьезную и важную для каждого из нас лекцию в Московском университете. Делюсь ею с вами.

2017   видео   находка   Осипов   философия

Неспешность и скорость

В 2014 году вышла очередная книга известного питерского философа А. К. Секацкого. Она поразила меня здравым и незамутненным пониманием происходящего здесь и сейчас (современность — это, вообще, постоянная тема размышлений Александра Куприяновича). Особенно меня задела первая глава: «Неспешность: онтологические и телеологические аспекты». Несмотря на сложную формулировку, эта главка посвящена новому качеству неспешности, которая перешла в поспешность. Этот переход затронул разные сферы существования, включая сознание людей. Измененное сознание воспринимает неспешность как нечто негативное, делая его синонимом опоздания и промедления. Тяга к высокой скорости, которой отмечена современная цивилизация, уничтожает возможность созидать Подлинные вещи.

А. К. Секацкий

«Неспешность, сейчас, как никогда, востребованная и при этом почти недостижимая, синтезируется с превеликим трудом благодаря острому дефициту исходных материалов, тех составляющих, из которых она складывается... Увы, в современном мире... неспешность не имеет товарной формы: более того, в стратегии товарного производства без берегов она является непозволительной роскошью, неким препятствием и потому больше известна под другими именами, звучащими как приговор. Вот эти имена: промедление, опоздание, неуспеваемость, задержка. Каждый раз вынесение приговора сопровождается раздражением, досадой, ощущением сбоя — кажется, что проистекающий отсюда вред непосредственно превышает вред от злого умысла. Впрочем, не надо и других имен, трудно не прочитать иронию в таком, например, выражении: „Как-то очень неспешен...“.

<...> В сущности, современная система ценностей в той мере, в какой она современна (и системна), базируется на скорости: скорый поезд (экспресс), быстродействующий процессор, fast food, instant coffee, экспресс-обслуживание. Говоря в духе Спинозы, идея скорости, соединенная с идеями легкости и новизны, образует модус, посредством которого сегодня явлен сам Бог. Имя этой правящей инстанции — Instant God (легкодоступный Бог), и поразительным образом его традиционные атрибуты — всеведение, всемогущество, как знать, может быть, и высшее милосердие — соединились сейчас в идее быстродействия. Сей новый, опережающий все на свете, кроме самого света, Господь, несомненно, благоволит апостолам Новизны и пророкам Скорости. Однако он, Instant God, суров к тугодумам, безжалостен к неуспевающим, и мы, в сущности, не знаем, новый ли это бог...

<...> Соответственно жертвами скорости последовательно пали кропотливость, тщательность, добротность — вся сумма достоинств вещи, о которой писал Хайдеггер, имея в виду вещь мастера. Вещи, которые предстают перед инстанцией Instant God, должны нести в себе новую душу: заряд самоуничтожения, таймер, срабатывающий задолго до возможного естественного износа и погружающий вещь в „никомуненужность“. Это активированная, ускоренная смертность и есть душа вещей — на этот раз, как ни странно, более самостоятельная, дистанцированная от человеческой психеи-души.

<...> Волнообразная экспансия „скорости-без-скорого“ (без непременной субстратной группировки) пронизывает не только среду вещественности, она вторгается и в среду общения, благодаря чему от бесед и разговоров остаются быстрорастворимые и легко смываемые „комменты“. Сколько угодно можно жаловаться, что они непригодны для размещения и удержания смыслов (что правда), но только они и являются проводниками скоростного взаимопонимания. Стало совершенно очевидно, что скорость — это регулятор не только онтологических диапазонов присутствия: спешка и неспешность определяют не только количество подробностей или, наоборот, конспективность — они задают тематизацию, определяют содержание, осмысленность или бессмысленность конкретных фрагментов присутствия. Одновременно скорость становится стилеобразующим феноменом.

Пожалуй, добродетель неспешной беседы относится к числу наиболее прочно забытых: все уцелевшие островки можно считать заповедниками. Модус самодостаточной беседы, неспешного разговора пребывает среди самых дефицитных хроноресурсов. Экзистенциальные заповедники, кстати, сохраняют отдельность происходящего — это наследство хороших форм, четкая различимость эйдосов. В отличие от заповедных практик новые производные скорости образуют некий континуум, внутри которого быстрое и легкое общение (например, в SMS-режиме) ближе к такому же скоростному производству, чем к неторопливому разговору. То есть нарастание скорости приводит к слипанию феноменов в однородном пространстве, а затем и к редукции самого пространства, которое никуда не простирается, потому что ему некогда простираться»

Секацкий А. К. Неспешность: онтологические и телеологические аспекты // Секацкий А. К. Размышления. М.: Издательство К. Тублина, 2014. С. 7—10.


Одно из видеовыступлений А. К. Секацкого, не связанное с приведенным фрагментом.

2015   мысли   наблюдения   современность   философия

В тени молчаливых большинств

Жан Бодрийяр (1929—2007) — один из моих любимых философов современности, сказавший правду о происходящем вокруг, автор интереснейших работ по философии и социологии.

Начало разговора о Бодрийяре можно предварить интересным фактом. В первой части «Матрицы» герой по имени Томас Андерсон в начале действия открывает книгу Бодрийяра «Симулякры и симуляция», глава «О нигилизме». В этой книге он хранит диски с компьютерными программами, которые затем сбывает на черном рынке (правда, эта глава находится на самом деле в конце книге, а не в середине, как это показано в фильме, но не суть).

Откуда здесь Бодрийяр? Сюжет «Матрицы» основан на компьютерных технологиях, которые достигли точки максимума в своем развитии. Реальный мир — пустыня, жизнь же возможна только глубоко под землей. И если ранее фантастика создавала образ путешественника-первопроходца в иные миры, в иные Вселенные, борьбу за новые территории, то в «Матрице» очевиден новый поворот данной темы. «Матрица» не выдумала новую реальность, она заново породила ее, но уже как фикцию, галлюцинацию реального, правда, удивительно достоверную и подробную. Попадая в «Матрицу», человек попадает в царство симуляции, или симулякров. Здесь и начинается Бодрийяр.


А теперь подробнее обо всём. Мир «матрицы» обозначил новую модель человека, вовлеченного во всеобщий процесс симуляции, дающего ощущение реальности, но не саму реальность. Человек не является центром этой Системы, более того, сама Система поработила его. Единственный выход — пожертвовать своей безопасностью ради свободы. Так и делают герои «Матрицы». Так и пишет Бодрийяр в главе «О нигилизме»: терроризм, по его мнению, оправдан как средство, позволяющее увидеть механизмы общественного контроля. Но Система изначально нигилистична, настолько нигилистична, что может «проглотить» любое насилие, даже терроризм. Терроризм всегда терпит неудачу, потому что атакует Систему извне. Нео в конце кинотрилогии разрушает источник симуляции, потому что действует наоборот — проникает в тело Агента и уничтожает его изнутри, а вместе с ним — всеобщую иллюзорность реальности. И это целый манифест общества, охваченного симулякрами — это манифест свободы, восстания против возводимых вокруг нас псевдоценностей, псевдореальностей.

Процесс симуляции настолько глобален, что заставляет совпасть все реальное с объектами симуляции. Исчезает разница между реальностью и симуляцией. А значит нет метафизики. Это замена реального знаками реального.

Симулякр — это вовсе не то, что скрывает собой истину, — это истина, скрывающая, что ее нет.

<…> Симулякр — это копия, оригинал которой безвозвратно утерян.

Первое, что бросается в глаза при чтении любого сочинения Бодрийяра — отсутствие сухого академического языка. Были даже попытки вынести его идеи за рамки философии. Действительно, рядом с такими интеллектуальными титанами, как Жиль Делез или Жак Деррида и другими классиками постмодернистской философии, Бодрийяр выглядит легкочитаемым. Однако по глубине проникновения в объект анализа и новизне идей он не остался позади.

Начало творческого пути

Откуда симулякры вошли в поле зрения философа? Начинал он с критики марксизма, с лингвистического психоанализа Ж. Лакана, лингвистики Ф. Соссюра. Затем перешел к разработке теории знака, коммуникации и, наконец, символических объектов. Так, Бодрийяр создает свою теорию о схождении экономики и культуры. Для этого он открывает для себя В. Беньямина.

Вальтер Беньямин (1892—1940)

Беньямин высказывал теорию о том, что современность изменила характер технического воспроизведения произведений искусства (извините за тавтологию). Как? Произведения искусства всегда воспроизводились. Но их техническое воспроизведение существенно меняет ситуацию. Дело в том, что даже самая совершенная копия не способна быть оригиналом: оригинал, помимо всего прочего, имеет неповторимое качество — быть «здесь и теперь», т. е. неповторимое присутствие в определенной точке времени и пространства. Поэтому подлинник всегда уникален и его можно идентифицировать. Но всё это было в системе ручного производства. В эпоху техники понятие подлинности исчезает как таковое. Произведение искусства утрачивает то, что делает его таковым — уникальность, экстраординарность, неповторимость. Произведение искусства, потерявшее уникальность, становится, по мнению Беньямина, причастным уже не искусству, а политике.

Бодрийяр переосмысляет Беньямина. По его мнению, произведение искусства издревле объяснялось художественным творчеством и было связано с ним в этом аспекте. Экономическая же сторона вопроса (стоимость) объясняется трудом. Воспроизводительный труд заполняет всю нашу жизнь. Отсюда понятие «труда-услуги», где продукт и исполнитель есть одно целое. Предоставление услуги — это предоставление времени своей жизни, трата собственного тела. Например, досуг является также формой воспроизводительного труда, ибо он также регламентируется обществом.

«Система вещей»

Если симулякр столь хорошо симулирует реальность, что начинает эффективно ее регулировать, то ведь тогда, по отношению к такому симулякру, уже сам человек становится абстракцией!

Моделью отношения человека к потребительству Бодрийяр называет «коллекцию». Коллекция — это вещи, абстрагирующиеся от своей функции. Понимание коллекции довольно широкое: это и обладание пространством («автомобиль пожирает километры»), временем (часы), разведение домашних животных, секс, наука как коллекция фактов и знаний, но, что главное, «человек всегда коллекционирует сам себя». В коллекции вещи получают такую нагрузку, которую они не реализовали с людьми. Коллекция и основана на обладании. Причем коллекционер — это не столько собиратель, сколько манипулятор вещами, подчиняющий их себе.

Действительно, глубинная сила предметов коллекции возникает не от историчности каждой из них по отдельности, и время коллекции не этим отличается от реального времени, но тем, что сама организация коллекции подменяет собой время. Вероятно, в этом и заключается главная функция коллекции — переключить реальное время в план некоей систематики. Вкус, любознательность, престиж, социальный дискурс способны дать коллекции выход в широкий комплекс человеческих отношений (всякий раз, однако, в пределах узкого круга), но все же прежде всего она является в буквальном смысле «времяпрепровождением». Она попросту отменяет время. Или, вернее, систематизируя время в форме фиксированных, допускающих возвратное движение элементов, коллекция являет собой вечное возобновление одного и того же управляемого цикла, где человеку гарантируется возможность в любой момент, начиная с любого элемента и в точной уверенности, что к нему можно будет вернуться назад, поиграть в свое рождение и смерть.

Интересно, что главные вещи нашей современности существуют под знаком кредита, приобретаются в кредит. Кредит — это «опережающее использование вещей во времени». Человек как бы отсрачивается от своих вещей, он вынужден экономить, чтобы рассчитаться со своим прошлым в надежде увидеть будущее. Это феномен «предшествующего будущего». Потребления так много, что оно опережает производство.

Такая «новая этика потребления» означает принуждение, связанное с феодальной системой. В нашей современности существует некая связь между продавцом и покупателем, более того, человек обязан покупать, чтобы общество могло дальше производить, а сам он мог работать дальше, чтобы заплатить за уже купленное. Получая такой «кредит свободы» от общества, человек сам кредитует общество, тем самым отчуждая от себя собственное будущее.

В целом, перед нами интересная ситуация: следствие появляется до причины. Это и есть структура современной экономики. Кредит позволяет потреблять то, что еще не заработано. Перед нами искривление времени. Бодрийяр пишет, что «мы вечно отстаем от своих вещей».

Эта власть вещей над человеком имеет формы проявления. Основной формой является реклама. Реклама внушает покупку определенной марки товара. Главный принцип рекламы — «логика Деда Мороза», т. е. логика вовлеченности в легенду.

Сопротивляясь все лучше рекламному императиву, мы делаемся все более чувствительными к рекламному индикативу.

Например, мебель в семейной квартире, когда сама семья формально семьей не является. При помощи приобретения новых вещей такие псевдосупруги «потребляют» супружеские отношения. Реклама же как анонс вещи агитирует новый тип социальных отношений между защищенностью и престижем. Не товар, не вещь, а отношения выступают подлинным желанием потребителя товара. Ценностные иерархии во многом навязаны рекламой. Реклама интимна: настоящий товар в рекламе это не изображенное в ней удовлетворение потребностей здесь и сейчас с помощью рекламируемой вещи, а а возможность удовлетворения вообще: «Мы в нее не верим, и однако она нам дорога».

Реклама «Дирол», 2014

«Общество потребления»

Обществом потребления является такое, где не только есть предметы и товары, которые желают купить, но где само потребление потреблено в форме мифа.

Книга переведена на русский язык в 2006 году и посвящена проблемам «общества потребления», сложившихся в странах Европы к 70-м годам XX века. По сути, это масштабный критический анализ происходящего вокруг, который ведется с трех позиций: философской, социологической и экономической.

Бодрийяру важно подчеркнуть, что «общество потребления», став реальностью здесь и сейчас, превратилось в своеобразную форму мифа, ибо вне него оно не может существовать. Фундаментом такого мифа Бодрйияр считает новую форму человека: Homo Economicus, подразумевающей идею вещей как предметов потребления, собственно потребностей и путей их удовлетворения. И всё. Если внимательно приглядеться к этому ряду, то можно увидеть его главное свойство: тавтологию. Дискрурс общества потребления, по мнению Бодрийяра, целиком тавтологичен: мы приобретаем вещь, испытывая в ней потребность, но одновременно мы испытываем потребность только в тех вещах, которые на данный момент предлагаются рынком. Но мы не отдаем себе в этом отчета, потому что верим в «миф потребления»: вера в то, что вещи могут удовлетворить наши потребности.

Кто же такой этот Homo Economicus? Бодрийяр пишет, что у такого человека два приоритета: «1) искать без тени колебания свое собственное счастье; 2) отдавать предпочтение вещам, которые дали бы ему максимум удовольствий». Потребление при этом, как ни парадоксально, не является функцией наслаждения. Потребление — это функция производства, поэтому она коллективна. Поэтому генеалогия потребления основана на социальной организации, на системе, включает в себя отнюдь не одного индивида, а целую группу, влияя на них в качестве социального принуждения.

Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры. М.: Культурная революция; Республика, 2006. С. 96—108.

Например, нельзя даже вообразить коллективного протеста против телевидения. Каждый из миллионов телезрителей может быть недоволен рекламой, но она все равно будет существовать. В качестве потребителя человек всегда одинок, представляя собой «клеточку», стадное существо. Потребление направлено на разговор с самим собой и исчерпывается этим минимальным общением вместе с его удовольствиями и разочарованиями. Бодрийяр пишет: «Объект потребления изолирует».

Но вся эта безмятежность потребления привязана к чрезвычайным ситуациям, трагедиям, насилию. Возникает странное противоречие между гедонизмом и активистской моралью. Бодрийяр приводит пример. Западный телезритель релаксирует перед телевизором с репортажами войны во Вьетнами. Репортаж приходит на телеэкран из внешнего мира, она эмоционально воздействует на потребителя, создает эффект его присутствия в гуще событий. При этом осуществляется потребление личной ситуации безопасной отстраненности от происходящего во Вьетнаме. Массовые коммуникации, таким образом, основаны на отрицании реального мира при помощи восприятия лишь его знаков.

Потребитель не способен дистанцироваться от своих потребностей. Вместо зеркала, перед которым можно вглядеться в себя, разобраться, теперь витрины — в них нет нашего отражения, в них есть созерцание множества знаков потребления. Потребление оборачивается трагедией идентичности, ибо личность редуцируется до спектра вещей.

Движение витрин, их подсчитанная феерия, которая всегда оказывается в то же время обманом, — это вальс-«качание» шопинга, это канакский танец экзальтации благ до обмена. Предметы и продукты тут предлагаются в блистательной постановке, в культовом выставлении напоказ.

Общество потребления отличается не только изобилием благ и услуг, но и тем более важным фактом, что всё является услугой, что предоставленное для потребления никогда не дается просто-напросто как продукт, а всегда как личная услуга, как удовлетворение. Начиная с «Guiness is good for you» («Пиво вам полезно») до глубокой озабоченности политиков судьбой их сограждан, включая в это улыбку хозяйки отеля и благодарности автоматического раздатчика сигарет, каждый из нас окружен чудовищной услужливостью, повязан сговором преданности и доброжелательства. Малейший кусочек мыла рекомендует себя как результат размышлений целого консилиума экспертов, работавших в течение месяцев над бархатистостью вашей кожи. <…> Предметы не столь уж служат для какой-то цели, прежде всего и главным образом они служат вам. <…> Именно под солнцем заботы загорают современные потребители.

Таким образом, потребление представляет собой миф, или «слово современного общества, высказанное им в отношении самого себя, это способ, каким наше общество высказывается о себе». Перед нами общество, применившее к себе знаменитый рекламный лозунг: «Тело, о котором вы мечтаете, — это ваше тело». Нарциссизм позволяет смешивать себя с образом и утверждать себя как образ. Такая демонстративная тавтология в рекламе позволяет потребителю уяснить, кто он на самом деле и чего он желает на самом деле. Нет никакой дистанции, стерты все границы. Великий миф о потреблении имеет, как и полагается, свой «антидискурс»: мысль о трагическом влиянии потребительства на мир.

«Америка»

«Америка» посвящена проблеме искусственности жизни, возникшей в Америке. Идеи работы затем будут продолжены в «Прозрачности зла».

Обложка русского издания книги

Книга написана в форме путевых заметок путешествующего по Америке философа. Американский город производит «нечеловеческое» ощущение, напоминает «внеземные объекты». Главная черта Америки сформулирована весьма четко:

Транссексуальная капиталистическая надменность мутантов.

Что же позволило увидеть в Америке страну надвигающейся на мир Смерти?

Бодрийяр замечает, что у США нет прошлого, которое можно бы было осмыслить, поэтому Америка — первобытное общество. Америка, по его мнению, представляет собой гиперреальность, утопию. Истина этой страны открыта взору европейца как «совершенный симулякр, симулякр имманентности и материального воплощения всех ценностей». Здесь доступно всё: секс, цветы, свобода. Освобождение ценностей, подобно оргии, заставляет искать уже не секс, ибо он доступен, а свой внешний вид. Человек этой страны выбирает уже не между своим желанием и наслаждением, а между своей генетической формулой и сексуальным образом.

Америка, по мнению философа, являет собой крайнюю степень неподлинности. Американцы, «…прозевав настоящее крещение, мечтают все окрестить во второй раз, и только это позднейшее таинство, которое, как известно, повторение первого, только куда более подлинное, для них имеет значение: вот совершенное определение симулякра».

Бодрияйр Ж. Америка. СПб.: Владимир Даль, 2000. С. 111.

Свобода и равенство, так же как непринужденность и благородство манер, существуют только как изначально данные. В это и есть демократическая сенсация: равенство дается в начале, а не в конце… Демократы требуют, чтобы граждане были равны на старте, эгалитаристы настаивают, чтобы все были равны на финише.

«Прозрачность зла»

Пожалуй, кульминационная работа Бодрийяра. Продолжение и вердикт цивилизации, начатый в «Америке». Главная характеристика мира, главный термин, вокруг которого завязано исследование — транспарентность (от фр. transparence — прозрачность). Транспарентность — это мироустройство, главная особенность которого — создание искусственной среды обитания человека, искусственной жизни. В этой искусственной среде человеку приятно находиться: он не страдает от тяжелого труда, болезней, голода, насилия и даже избавлен от необходимости рефлексировать, думать, переживать экзистенциальную тоску и т. д.

Современное состояние вещей — состояние после оргии, если понимать под оргией взрывной момент в развитии мира.

Мы прошли всеми путями производства и скрытого сверхпроизводства предметов, символов, посланий, идеологий, наслаждений. Сегодня игра окончена — всё освобождено. И все мы задаем себе главный вопрос: что делать теперь, после оргии?

Человечество движется к пустоте, ибо все его цели позади. В мире исчезла форма окончательной смерти, ничто не умирает и не исчезает, даже Бог.

Современность характеризуется транссексуальностью. Если сексуальность связана с наслаждением, то транссексуальность — с искусственностью (изменение пола у трансвестита, смена одежды, жестов), с двуполыми и гермафродитическими вариантами человека.

Взгляните на Чичиолину. Есть ли на свете более великолепное воплощение секса, порнографической невинности секса? Ее антипод — Мадонна, этот девственный плод аэробики и ледяной эстетики, лишенный всякого шарма и всякой чувственности, мускулистое человекообразное существо. Потому-то и смогли создать из нее синтетического идола. Но сама Чичиолина — разве она не транссексуальна? Длинные волосы серебристого цвета, литые груди в форме ложек, идеальные формы надувной куклы, вульгарный эротизм комиксов или научно-фантастических фильмов, и, в особенности, — постоянные разговоры на сексуальные темы, которые, впрочем, никогда не носят извращенного или разнузданного характера, дозволенные отклонения; словом — идеальная женщина, сидящая перед розовым телефоном, в сочетании с плотоядной эротической идеологией, которую, вероятно, не приписала бы себе ни одна женщина, кроме, конечно, транссексуалки, трансвестита: только они, как известно, живут преувеличенными символами — плотоядными символами сексуальности. Чувственная эктоплазма, каковую являет собой Чичиолина, соединяется здесь с искусственным нитроглицерином Мадонны или с очарованием Майкла Джексона — этого гермафродита в стиле Франкенштейна. Все они мутанты, трансвеститы, генетически вычурные существа…

Бодрийяр Ж. Прозрачность зла. М.: Добросвет, 2000. С. 34—35.

Чиччолина (Анна Шталлер) — порнозвезда и политик

Наряду с сексуальной революцией происходит и компьютерная революция. Если сексуальная революция вынуждает человека задать себе вопрос: мужчина я или женщина, то компьютерная ставит его иначе: человек я или виртуальный клон?

Таким образом, освобождение ценностей «после оргии» поставило человека перед проблемой поиска своей родовой и половой индентичности, при этом оставляя ему все меньше шансов на ответ. Так, по мнению Бодрийяра, люди стали транссексуалами. Транссексуальность развивается во все стороны, оказывает влияние даже на экономику (формируется так называемая «трансэкономика»).

Последствия как сексуальной, так и компьютерной революций, закономерны и похожи между собой. В первом случае это СПИД, а во втором — «вирусы». И там, и там — заражение (Бодрийяр нередко приходит к метафоре раковой опухоли). Заражение едино. Оно переходит от одной системы к другой. А в центре — главная катастрофа — зло.

Куда проникло Зло? Оно повсюду — всё охвачено им, метастазы Зла бесконечны. Общество пошло по пути умерщвления естественности благодаря эстетической хирургии, хирургического облагораживания отрицательного, для такого общества актуальны дискуссии о Добре. Зло же приобрело вирусные и террористические формы. И они также преследуют нас.

Мы больше не умеем произносить проклятия. Мы умеем произносить только речи о правах человека — об этой благоговейной, слабой, бесполезной, лицемерной ценности, которая зиждется на просвещенной вере в естественную силу.

Добра, на идеализации человеческих отношений (тогда как для Зла не существует иной трактовки, нежели само Зло).

Более того, об идеальной ценности этого Добра всегда говорится в покровительственной, уничижительной, негативной, реакционной манере. Это есть сведение Зла к минимуму, предупреждение насилия, стремление к безопасности. Эта снисходительная и давящая Сила доброй воли помышляет лишь о справедливости в обществе и отказывается видеть кривизну Зла и его смысл.

В «Прозрачности зла» Бодрийяр сформулировал «теорему о проклятой стороне вещей».

Есть одно ужасающее последствие непрерывного созидания позитивного. Если негативное порождает кризис и критику, то позитивное, возвеличенное до уровня гиперболы, порождает катастрофу в силу невозможности выделить кризис и критику даже в гомеопатических дозах. Любая структура, которая преследует, изгоняет, заклинает свои негативные элементы, подвергается риску катастрофы ввиду полного возвращения к прежнему состоянию, подобно тому, как биологическое тело, которое изгоняет зародышей бацилл, паразитов и иных биологических врагов, избавившись от них, подвергается риску рака и метастазов, иначе говоря, риску возникновения позитивного, пожирающего свои собственные клетки, или же вирусному риску, проявляющемуся в угрозе оказаться пожранным своими собственными антителами, оставшимися теперь без применения. Все, что извергает из себя проклятую сторону своей сути, подписывает себе смертный приговор.

Таким образом, гиперреальность понята Бодрийяром как «среда прозрачности». Эффект прозрачности достигается за счет того, что всё становится сверхвидимым, сверхреальным. Прозрачность создает ощущение непристойной близости: «Всё, что сокрыто что еще наслаждается запретом, будет откопано, извлечено на свет, предано огласке и очевидности». Прозрачность характеризуется имплозией — взаимным смешением и взаимопроникновением структур, категорий, ценностей.

«В тени тысячелетия, или Приостановка года 2000»

2000 год заставил задаться вопросом: «В конце ли мы истории, вне истории или все еще в бесконечной истории?» Бодрийяр считает, что «нет лучшей аллегории для фатального обратного отсчета, чем сюжет Артура Кларка Девять Миллиардов Имен Бога. Общине тибетских монахов поручено уточнить и перечислить все имена, данные Богу. Есть девять миллиардов имен. Согласно пророчеству, в конце обратного отсчета, когда последнее имя будет записано, мир придет к концу. Но монахи устают и, чтобы дело двигалось быстрее, они обращаются к экспертам IBM, которые приходят на помощь с охапкой компьютеров. Работа сделана за три месяца. Как если бы мировая история закончилась за несколько секунд благодаря виртуальному вмешательству. К сожалению, это еще и характеризует исчезновение мира в реальном времени. Пророчество о конце мира, которое соответствует исчерпанию всех имен Бога, становится истинным. При возвращении с гор техники IBM, до того не верившие ни слову в этой истории, видят, что все звезды в небе исчезают одна за другой.

Это — прекрасная аллегория для нашей современной ситуации… Из-за вмешательства числовых, кибернетических и виртуальных технологий мы уже по ту сторону реальности, а вещь уже по ту сторону их разрушения».

А отсюда главный вопрос философии XXI века — до каких пределов виртуальная реальность способна трансформировать привычный нам мир? Бытие изменится до неузнаваемости, но под вопросом останется сам человек: что станет с ним? А главное — как сохранить идентичность в уподобляющемся пустыне мире?

2015   Бодрийяр   современность   философия

Навеянное Анри Бергсоном

cover white transparent

Несколько слов о том, что вспоминалось за последние несколько дней.

Философ Анри Бергсон выделял два вида памяти: память о двигательных механизмах и память независимых воспоминаний.

«...практическая, а значит, и обычная операция памяти — использование прошлого опыта для действия в настоящем, наконец, узнавание — должна совершаться двумя способами. Она будет осуществляться или в самом действии, автоматическим включением соответствующего обстоятельствам механизма, или будет содержать в себе работу духа, который начнет отыскивать в прошлом, чтобы направить их на настоящее, наиболее подходящие для актуальной ситуации представления»

Бергсон А. Творческая эволюция. Материя и память: пер. с фр. Мн.: Харвест, 1999. С. 481—482.

Например, в глубоком детстве мы с вами научились читать и отныне мы читаем, не обращая внимания на сам акт чтения: для нас это дело привычки. Мы не помним по-настоящему, что значит читать, поэтому всякое чтение — газеты, книги, рекламной афиши — для нас оно всегда на одно лицо. Данный вид памяти отличен от памяти независимых воспоминаний — это память об уникальных событиях. Так, человек способен запоминать, где и при каких обстоятельствах он читал ту или иную книгу. Например, я читал «Илиаду» Гомера в затяжной пробке в трамвае; А. Шопенгауэра я читал в моменты острого ощущения безысходности, почти до утра; новеллы К. Паустовского и «Епифанские шлюзы» А. Платонова я читал вслух по просьбе одного человека и т. д.

Человеческое сознание помнит вообще всё, но зачастую мы не осведомлены об этом знании. Однако именно второй вид памяти заставляет вслушиваться в мир, наполнять его новыми смыслами, достраивать его как уютное место, делать устроенным неустроенное. Иногда мне кажется, что память и есть настоящая жизнь, остального попросту нет или оно лишено смысла, а смысл обретает только став ею.

2014   Бергсон   книги   мысли   ученые   философия

Сергей Сергеевич Аверинцев

10 декабря исполнилось 75 лет со дня рождения великого русского филолога Сергея Сергеевича Аверинцева (1937—2004), теоретика и историка литературы, специалиста по позднеантичной и раннехристианской эпохам, поэзии Серебряного века. Глубоко верующий человек, он много занимался библеистикой, христианской литературой, духовными текстами. Очень хорошо написал о нем его коллега и друг Михаил Гаспаров.

Трудно удержаться от желания процитировать стихотворение, написанное С. С. Аверинцевым во время работы над переводом платоновского «Тимея».

Да, в хрустале разумном ока
Огонь пылает, а ведь он
Над этой головой высоко
Уж был от века разожжен.

Сойди в глухие колыханья
Осенних вихрей и дыши,
Колебля волнами дыханья
Круговращения души.

Ведь округленный череп-сфера,
Где лун вершится поворот,
И правит мысли нашей мера
Движенья звезд и токи вод, —

Тех волн морских, чья соль от века
Сочится по извивам жил,
Чтоб в утлом теле человека
Весь мир расчисленный ожил!

1969

2012   Аверинцев   литература   наука   ученые   философия
Ранее Ctrl + ↓