Книга Д. В. Щедровицкого представляет собой талантливый комментарий к Ветхому Завету, местами почти построчный его разбор. Называется аккуратно: «Введение в Ветхий Завет» и подзаголовок: «В 8 томах». По сути, это не книга даже, а сборник лекций, с которыми он выступал в разные времена. Лекции объединены сквозным исследовательским сюжетом: последовательным прочтением всех книг, входящих в Ветхий Завет. Я ограничился чтением только трех томов:

• Том I. Книга Бытия
• Том II. Книга Исход
• Том III. Книги Левит, Чисел и Второзакония

Д. В. Щедровицкий исходит из мысли о том, что Библия — книга, равновеликая вселенной. У них один и тот же автор — Бог. Как художественное произведение создается словом, так и мир сотворен Словом. Щедровицкий полнее всех разъяснил на материале первых книг Ветхого Завета (Тана́х), что обозначает расхожая фраза о человеке, который сотворен «по образу и подобию» Божьему. Бог сотворил мир словом («В начале было Слово...»), но и человек может творить словом: назвать что-либо и оно явится нашему внутреннему взору. Получается, по логике библейского текста, вселенная представляет собой внутренний мир самого Бога, находится в Нем и так же подвластна его мысли и слову, как наше воображение подвластно нам. У него получился очень мощный отпор материалистам, циникам и атеистам, у которых эта фраза вызывает насмешку. Но Щедровицкий и не стремится к разделению научно-рационалистического и библейского: он наоборот показывает, что в Библии предсказаны многие научные открытия XX века.

Д. В. Щедровицкий удивительно вдумчив. Вроде бы расхожее понимание, что слово «Библия» произошло от древнегреческого «βιβλία», т. е. книги. Но оказывается, что всё куда интереснее. Древний город Гевал (современный Ливан) по-гречески именовался «Библос», поскольку был посредником в продаже грекам египетского папируса. Постепенно его назвали в честь книги.

בראשית Вся Библия начинается с буквы «бейт», причем увеличенного размера.

И даже первая буква «Библии» — древнегреческая β, — которая не только является первой буквой слов «бытие» и «Библия», но также происходит от куда более древней еврейской «ב» (бейт). Выбор этой буквы не был случаен: три штриха как бы отгораживают то, что наверху (за пределами человеческого восприятия), то, что внизу (что было до мироздания). Эта книга открыта лишь в одну сторону: о том, что было далее — и в Книге, и во вселенной. Буква тоже открыта только в одну сторону. Кроме того, «байт», «бейт» означает «дом». И тут неслучайно, что имя Бога начинается с непроизносимой буквы «алеф» (אלוהים), которая предшествовала в алфавите букве «бейт» и по-видимому, предшествовала неслучайно: находясь первее «дома» как всего мироздания. Эти наблюдения автора становятся основой для понимания двух Адамов Ветхого Завета. Так постепенно, откровение за откровением, прочитывается лекция за лекцией.

Делюсь только крупицами комментария. Читается он взапой и требует серьезного обдумывания.

Русская школа кинематографа благодаря гению Эйзенштейна стала первой в мире школой кино. Здесь творили такие мастера кинематографа, как Сергей Эйзенштейн, Дзига Ветров, Андрей Тарковский, Сергей Параджанов. Как, имея таких предшественников, можно было пасть до создания «СуперБобровых», «30 свиданий», «Дней выборов», бесчисленных «Ёлок», криминальных сериалов и слезливо-сопливых мелодрам? Как, имея таких режиссеров, как Александр Сокуров, Константин Лопушанский, Олег Тепцов, Рустам Хамдамов, можно со спокойной совестью выдавать немыслимые бюджеты на «Ночных стражей» (230 000 000 руб.), «Вурдалаков» (160 000 000 руб.) и целый легион подобных им фильмов?

На фотографии, сделанной в 1940 году, когда бомбили Лондон, видны руины библиотеки. Сквозь пробоину в крыше видны призраки стоящих вокруг домов, центр зала завален досками и обломками мебели. Но полки были сделаны на совесть, и книги, кажется, совсем не пострадали. Три человека стоят среди этого безумия: один, словно не зная, какую книгу выбрать, читает заглавия на переплетах; другой, в очках, тянется за нужным томом; третий читает, держа открытую книгу в руках. Нельзя сказать, что они повернулись спиной к войне или игнорируют разрушения. И они не считают, что выбор книги важнее жизни снаружи. Они пытаются бороться в заведомо проигрышной ситуации; они отстаивают общее право задавать вопросы; они снова пытаются найти — среди руин, в безумном прозрении, какое дает иногда чтение, — понимание.

Мангуэль А. История чтения. Екатеринбург: У-Фактория, 2008. С. 363—364.

Альберто Мангуэль в книге «История чтения» пытается разобраться в сущности этого процесса, начиная с истоков человеческой культуры. Он задается множеством вопросов и дает на них неожиданные ответы. Например, что появилось раньше: чтение или письмо? Есть общества, которые не имеют письменности, но ни одно не выжило без чтения. Представляя собой первый шаг на пути к социализации, поклонение книге является принципом образованного общества. Вспомним жажду чтения у Сервантеса: он читал даже обрывки бумаги, валявшиеся на улице.

Книга является автобиографией читателя. Еще одна удивительная мысль, которую Мангуэль показывает, вглядываясь в глубины мировой культуры. Более того, книга содержит в себе историю предыдущих прочтений: каждый следующий читатель одной книги оказывается под впечатлением от того, что произошло с книгой раньше. История литературы — это история чтения.

Августин был потрясен чтением своего приятеля Амвросия. Тот читал молча. С 384 года берет свой отсчет молчаливое чтение, которым мы чаще пользуемся и сегодня. Но уже тогда Августина изумляло искусство читать про себя. Более того, в 1658 году Жан Расин в восемнадцать лет не только прочитал греческую повесть «Феоген и Хариклея», но выучил ее наизусть, поскольку ей угрожало сожжение.

Сегодня мы читаем не только молча, но также делаем пометки на полях. Однако все реже мы полагаемся на собственную память, как это делал Расин. Мы оставляем пометки ручкой или карандашом на полях, приклеиваем стикеры, составляем конспекты. В XIII веке при Фурнивале студенты не пользовались письменными принадлежностями: они стоят или сидят перед открытыми томами, запоминая вид абзаца, расположение букв, поручая самые важные места собственной памяти. Они полагались на библиотеку, хранящуюся у них в головах и запоминали большие объемы, пользуясь удивительными приемами мнемотехник. Благодаря им они в любой момент с легкостью извлекали нужную строку из своей памяти. Они верили, что запоминать текст полезно для здоровья, ссылаясь на авторитет римского врача Антилла (II век).

И так до тех пор, пока Петрарка не изобретет новый способ чтения, удививший многих современников...

Прочитайте эту книгу, не пожалеете.

Привожу выдержку из статьи М. В. Ветчиновой «Культурологическая направленность изучения древних языков в отечественных лицеях и гимназиях второй половины XIX — начала XX века».

Винченцо Фоппа «Юный Цицерон за книгой» (1464)

С нашей современной точки зрения, когда роль чтения падает, не перестаешь удивляться тому, сколько приходилось читать воспитанниками лицеев и гимназий. Так, из отчетов преподавателей Катковского лицея за 1873/1874 учебный год при 6—7 уроках в неделю ученики третьего класса прочитали из Корнелия Непота биографии Мильтиада, Фемистокла, Аристида, Павзания, Кимона, Эпаминонда, разучили 18 басен Федра, а один ученик прочел всего Корнелия Непота. Начиная с четвертого класса, были прочитаны 1, 2, 3 книги Цезаря, а лучшими учениками, сверх того, 5 и 6-я, из Овидия переведены «Филемон и Бавкида», а «Дедал и Икар» выучены наизусть; в пятом классе прочитана 5-я книга Цезаря и сочинение Цицерона De senectute, из Овидия переведены Aetates, Lycaon, Phaeton, Midas, Certamen armorum, ceyx et Halcyon, Deucalion, Gigantes, а всего 1500 стихов. Некоторые ученики прочитали еще сочинение Цицерона De amiticia. В шестом классе сочинение Саллюстия De coniuratione Catilinae, речи Цицерона In Catilinam 1, 3; из Вергилиевой «Энеиды» песнь I: 1-433 ст.; кроме того, вне класса ученики прочитали 7-ю книгу Цезаря De bello Gallico и Armorum certamen из Овидия. В седьмом классе Ливия книга 22-я, Вергилия — Aen. IX, VI: 261— 901; Georgic. II, 116—176; Eclog. I, 9; кроме того, приватно Aen III, причем требовалось перевести minimum 360 стихов.

На заседании педагогической комиссии лицея в 1897 году обсуждался вопрос об объеме читаемых латинских авторов, и был установлен следующий обязательный minimum: в третьем классе читать отрывки из писателей Корнелия Непота, Цезаря, в четвертом переводить Цезаря в количестве 50 глав; в пятом — Цезаря (около 80 глав), Овидия (от 400 до 500 стихов, наизусть не менее 50 стихов); в шестом классе — Саллюстия (de coniuratione Catiliane, в выборке приблизительно 32 главы), две речи Цицерона in Catilinam, Овидия (не менее 800 стихов, наизусть 100 стихов); в седьмом классе Вергилия (до 800 стихов, наизусть — 100); Цицерона (de imperio Gn. Pompei); Ливия, чтение которого продолжится в восьмом классе. В восьмом классе будет прочитан Цицерон (pro Murena in Verrem 5-я); 20—25 од и 2 сатиры Горация.

Что касается языка греческого, то согласно отчету за 1894/1895 учебный год в восьмом классе при шести уроках в неделю ученики знакомились с историей греческой трагедии, с греческими театральными древностями, с биографией Софокла. Ими были прочитаны «Одиссея» Гомера, «Царь Эдип» Софокла, переводились отрывки из Фукидида. Лицеисты выполняли письменные работы, темами которых могли быть следующие: характеристика Евмея; характеристика Телемаха; характеристика Амфинома, Антиноя и Эвримаха и другие. Чтение «Царя Эдипа» Софокла было завершено подробным анализом как всей драмы, так и отдельных характеров, после чего ученики писали домашнее сочинение на тему «Постепенное раскрытие Эдипом своей виновности». Чтение «Лахета» предварялось кратким обзором литературной деятельности Платона, затем первые главы диалога были разобраны и переведены в классе.