В конце 1880 года Ф. М. Достоевский отдает своему приятелю А. Н. Плещеву долг двадцатилетней давности и пишет:
Вот еще 150 р., и все-таки за мной остается хвостик. Но отдам как-нибудь в ближайшем будущем, когда разбогатею. А теперь еще пока только леплюсь. Всё только еще начинается.
24 декабря 1880 г.
Эти слова Достоевского наполняются совершенно новым смыслом, когда понимаешь, что на момент их написания ему оставалось жить чуть больше месяца.
Всё только еще начинается.
И он не ошибся.
Эта заметка адресована тем, кто все еще не научился определять, сколько букв н писать в том или ином слове. Или тем, кто на десятый раз перечитывает правила и не может их понять. Заварите себе чай, сделайте бутерброды. Разговор будет серьезным.
Интересные и каверзные задания по русскому языку
Легко. Писать наугад или потому, что так «красиво» выглядит. Или первое и второе одновременно.
Не ленитесь и не пропускайте ни один из пунктов алгоритма. Только тогда вы доведете навык определения количества букв н в слове до автоматизма.
Сможете, но не сразу.
Для начала всегда определяем часть речи. Делать это нужно по вопросу, который мы задаем к слову.
У вас уже назрел вопрос: как различать те части речи, которые отвечают на один и тот же вопрос?
Прилагательное образовано от существительного, а причастие образовано от глагола.
Длинный — это прилагательное, потому что отвечает на вопрос какой? и образовано от существительного длина.
Усыпанный — это причастие, потому что отвечает на вопрос какой? и образовано от глагола усыпать.
Кстати, еще у причастий есть характерные суффиксы. В формах настоящего времени: -ущ-, -ющ-, -ащ-, -ящ-, -ем-, -ом-, -им-. В формах прошедшего времени: -вш-, -ш-, -т-, -енн-, -ённ-, -нн-. Эти суффиксы используются как дополнительная проверка того, правильно ли вы определили часть речи.
Теперь у нас еще одна проблема: и причастия, и отглагольные прилагательные образованы от глагола. Оба отвечают на вопрос какой?. Как их различать?
Во-первых, отглагольное прилагательное образовано от глагола несовершенного вида, а причастие образовано от глагола совершенного вида.
Как определить вид глагола? Легко. Если он отвечает на вопрос что делать?, то вид несовершенный (обозначает незавершенное действие). Если он отвечает на вопрос что сделать?, то вид совершенный (обозначает завершенное действие).
Во-вторых, у отглагольных прилагательных отсутствуют зависимые слова.
Зависимое слово — это слово, к которому можно задать вопрос от главного слова.
Попробуйте самостоятельно определить, какое из этих слов является причастием, а какое — отглагольным прилагательным: решенная задача, груженая машина.
Ответ. Решенная — причастие. Вот все аргументы: оно отвечает на вопрос какой?; образовано от глагола решить; этот глагол совершенного вида, потому что отвечает на вопрос что сделать?.
Груженая — отглагольное прилагательное. И вот почему: отвечает на вопрос какой?; образовано от глагола грузить; этот глагол несовершенного вида, потому что отвечает на вопрос что делать?; зависимые слова отсутствуют.
Для того, чтобы отглагольное прилагательное стало причастием, достаточно сделать одно из двух:
Последовательность действий такая:
Вот таблица для наглядности.
| Прилагательное | Причастие | |
| Полное | Дорога длинная | Усыпанный листьями |
| Краткое | Дорога длинна | Усыпан листьями |
Ура. Теперь мы знаем, к какой части речи относится наше слово.
Посмотрите, как всё просто, когда мы знаем часть речи:
| Причастие | Краткое причастие | Отглагольное прилагательное |
| нн | н | н |
| Высушенные фрукты | Фрукты высушены | Сушеные фрукты |
| Сваренный картофель | Картофель сварен | Вареный картофель |
Мы также пишем две буквы н в причастиях с суффиксами -ова- и -ева-.
В слове асфальтированный пишем нн, потому что имеется суффикс -ова-.
Следите за тем, чтобы -ова- или -ева- были именно суффиксами. В словах кованый и жеваный таких суффиксов нет. В них есть корни ков- и жев-. В этих словах пишется одна буква н, потому что они относятся к отглагольным прилагательным.
Еще нужно запомнить слова: нежданный, негаданный, виданный, невиданный, виденный, читанный, слыханный, неслыханный, желанный. Просто запомните их.
Осталось разобраться с именами прилагательными, именами существительными и наречиями.
В прилагательных и существительных пишем одну н только в одном случае: если имеется суффикс -ан-, -ян-, -ин-: кожаный, серебряный, куриный, песчаник. Исключения: стеклянный, оловянный, деревянный.
В прилагательных пишем нн в следующих случаях:
Слова ветреный, масленый, масляный не являются прилагательными, поскольку образованы от глаголов: ветрить, маслить. Тут всё работает по правилам отглагольных прилагательных и причастий. Или просто запомните, что эти три слова пишутся с одной буквой н. В остальных случаях уже с двумя (ветреный, безветренный).
Окей. Как быть с краткими прилагательными?
Тут всё просто: в них пишется столько же букв н, сколько и в полных.
| Полное прилагательное | Краткое прилагательное |
| Мысли туманные | Мысли туманны |
| Яблоки румяные | Яблоки румяны |
Тут та же история. Пишем столько же н, сколько в слове, от которого наречие образовано.
Медленно — наречие, потому что отвечает на вопрос как?. Образовано от прилагательного медленный. В этом прилагательном мы пишем нн в суффиксе -енн-, поэтому и в наречии пишем так же.
Внимание! Наречие может быть образовано не только от прилагательного, но и от других частей речи. Например, путано объяснять. Логика здесь хитрая. Наречие путано образовано от слова путаный, которое является отглагольным прилагательным (отвечает на вопрос какой?; нет зависимых слов; образовано от глагола несовершенного вида путать). Поскольку путаный — отглагольное прилагательное, то в нем мы пишем одну н. А раз так, то и в наречии, которое от него образовано, пишем столько же.
Небольшое упражнение. Объясните постановку н-нн в предложении.
Маринованные грибы, поджаренная колбаса, масленые ржаные лепешки, сгущенное молоко, говяжья печенка, печеный картофель, немного вывалянный в золе, и глоток напитка, настоянного на каком-то диковинном снадобье, покажутся вкусными на свежем воздухе самому сверхизысканному гурману.
А. М. Турков в своей монографии цитирует трагическую историю, о которой сообщал в год рождения А. П. Чехова журнал «Колокол»:
В 1849 году крестьяне бывшего Аракчеевского имения в Новгородской губернии косили сено невдалеке от железной дороги. При работниках был пятнадцатилетний мальчик Василий Серков... из деревни Хотилово. Он, гуляя, подошел к самой дороге и видел, как перед ним промчался поезд. «Сем-ка, — подумал он, — что-то будет, как наложить камней на чугунную колею? опрокинутся ил эти большие телеги, или нет». Сглупа подумал, да сейчас же и за дело: носит камни и кладет их на рельсы. Солдат придорожный застал его на этом...
Колокол. 15 сентября 1860 года
Интересно, что эта история случилась в тех же местах, где проезжал герой Радищева в «Путешествии из Петербурга в Москву» в главе «Хотилов». Именно там он мечтал об уничтожении крепостного рабства:
Исчезни варварское обыкновение, разрушься власть тигров!
После случая, описанного в «Колоколе», пройдет 38 лет, и Чехов напишет своего «Злоумышленника». В этом рассказе Денису Григорьеву, видимо, будет уготована та же судьба, что и мальчику Серкову.
Л. Толстой высоко оценил «Злоумышленника»:
«Злоумышленник» — превосходный рассказ, — сказал Л. Н. — Я его раз сто читал.
Литературное наследство. Т. 68. М.: Изд-во АН СССР, 1960. С. 874.
Возможно, именно поэтому Толстой включил в «Анну Каренину» похожий мотив. Константин Левин в споре с братом скажет:
...быть присяжным и судить мужика, укравшего ветчину, и шесть часов слушать всякий вздор, который мелют защитники и прокуроры, и как председатель спрашивает у моего старика Алешки-дурачка: «Признаете ли вы, господин подсудимый, факт похищения ветчины?» — «Ась?»
Константин Левин уже отвлекся, стал представлять председателя и Алешку-дурачка...
«Культура пала!» — страшный вердикт нашей современности. Но эта мысль пробуждается в сознании сама после просмотра интервью с А. А. Тахо-Годи в полном варианте.
В 1901—1904 годы постановка пьес Чехова совпала с началом работы Горького в драматургии. О том, насколько разными были их пьесы и заключенное в них видение современности, можно догадаться уже по оценке Горьким «Вишневого сада» Чехова:
Нового — ни слова. Со сцены повеет на публику зеленой тоской. А — о чем тоска — не знаю.
М. Горький. Письмо К. П. Пятницкому (октябрь 1903 г.)
В театре намечается резкое противопоставление «чеховского» и «горьковского». Немирович-Данченко пишет Чехову письмо:
Ужасно надо твою пьесу! Не только театру, но и вообще литературе. Горький — Горьким, но слишком много Горькиады вредно. Может быть, я не в силах угнаться за этим движением, стар уже, хотя очень оберегаю себя от консерватизма... и при всем этом чувствую тоскливое тяготение к близким моей душе мелодиям твоего пера. Кончатся твои песни, и — мне кажется — окончится моя литературно-душевная жизнь. Я пишу выспренно, но ты знаешь, что это очень искренно. И поэтому, вероятно, никогда раньше меня не тянуло так к Тургеневу, как теперь. И в направлении репертуара мне хочется больше равновесия в этом смысле.
Вл. И. Немирович-Данченко. Письмо А. П. Чехову
Такова логика историко-литературного процесса: Чехов подготовил приход Горького в театр. В 1903 году МХТ получил «Вишневый сад». Станиславского эта пьеса невероятно потрясла:
Сейчас только прочел пьесу. Потрясен, не могу опомниться. Нахожусь в небывалом восторге. Считаю пьесу лучшей из всего прекрасного Вами написанного. Сердечно поздравляю гениального автора. Чувствую, ценю каждое слово. Благодарю за доставленное уже и предстоящее большое наслаждение.
Ежегодник МХТ. 1944. Т. 1. С. 223—224.
«Вишневый сад» ставился на сцене Художественного театра в течение 45 лет более 1200 раз. Пьеса прожила огромную сценическую жизнь. Первой со сцены МХТ сошла «Чайка», вслед за ней «Дядя Ваня» и «Три сестры», но «Вишневый сад» прочно вошел в репертуар. Время корректировало и расставляло свои акценты, менялись исполнители, но основа оставалась неизменной.
Удивительно то, что при таком головокружительном успехе чеховской пьесы сам драматург сурово отверг трактовку пьесы Немировичем-Данченко. Театральный режиссер пишет:
Тут был грех нашего театра, — нечего закрывать глаза, — было просто недопонимание Чехова, недопонимание его тонкого письма, недопонимание его необычайно нежных очертаний... Чехов оттачивал свой реализм до символа, а уловить эту нежную ткань произведения Чехова театру долго не удавалось; может быть, театр брал его слишком грубыми руками, а это, может быть, возбуждало Чехова, так что он это с трудом переносил.
Более того, Чехов заявлял, что ему «сгубили пьесу». С чем именно не мог примириться Чехов, пишет Станиславский:
Что его (Чехова) больше всего поражало и с чем он до самой смерти примириться не мог, это с тем, что его... «Вишневый сад» — тяжелая драма русской жизни. Он был искренне убежден, что это была веселая комедия, почти водевиль.
Ежегодник МХТ. 1943. С. 130.
Пройдет четверть века, но Немирович-Данченко не изменит своего мнения. В своей речи о Чехове 31 января 1929 года по случаю 25-летнего юбилея спектакля он скажет:
Относительно версии о том, что Чехов писал водевиль, что эту пьесу нужно ставить в сатирическом разрезе, — совершенно убежденно говорю, что этого не должно быть.
Сила мхатовского «Вишневого сада» состояла в многоплановости, а именно в желании уловить трагикомическую основу пьесы. Дальше Чехова ставили то в мистическом духе Метерлинка (Мейерхольд, 1904), то в комедийном ключе (Лобанов, 1934), то еще кто во что горазд. Однако эти попытки мало что давали в понимании Чехова. Наиболее верным решением оставалось видение Станиславского и Немировича-Данченко.
Книга «Современники. Портреты и этюды» бесценна для читателей русской литературы живыми и яркими воспоминаниями о писателях XX века. Именно перу Чуковского принадлежат мемуары о Чехове. Без них довольно трудно понять его характер и творчество в целом.
Особое место в книге занимает глава, посвященная истории знакомства Чуковского с Куприным (1870—1938). Она интересна как обыкновенному читателю (в том числе ребятам, которые приступают к изучению творчества Куприна на уроках литературы), так и исследователю. Страница за страницей воссоздается неоднозначный образ писателя. Вот, к примеру, Куприн красит волосы знакомому тюремщику, который собрался жениться:
— Ну, господи благослови! — сказал Куприн и, сунув в жестянку малярную кисть, мазнул ею по седой голове старичка. Старичок ужаснулся:
— Зеленая!
— Ничего! Через час почернеет!
Капли краски так и застучали дождем по газетным листам, которыми старичок был прикрыт как салфетками, чтобы не испачкался его новый костюм.
Вскоре его седая щетина стала зеленой, как весенний салат.
Он выпил еще одну рюмку, хихикнул и блаженно уснул.
Спал он долго — часа два или три. К ночи он проснулся с мучительным воплем. Краска стала сохнуть. Кожа на его крохотном темени стягивалась все сильнее.
Старичок заметался по комнате.
Потом он подбежал к зеркалу и горько захныкал: голова осталась такой же зеленой.
— Ничего, ничего, потерпите! Еще десять-пятнадцать минут...
Время идет. Каскад забавных «зарисовок» постепенно сменяется воспоминаниями о куда более серьезных событиях из жизни художника. Вот он пишет рассказ «Тост» для журнала Чуковского «Сигнал». Чуковский вспоминает об этой истории с благодарностью:
Конечно, знаменитый писатель мог поместить свой рассказ в каком-нибудь более солидном издании. Предоставив его нашему журналу, он оказал мне большую поддержку, о которой я и теперь, через шестьдесят лет, не могу не вспомнить с живейшей признательностью.
Затем следует закрытие журнала властью и арест его главного редактора — Чуковского. Жена Куприна вносит за него залог в десять тысяч рублей и тем самым спасает от заключения.
Так проходят годы. Чуковский, воссоздавая линию жизни Куприна, делится последними своими воспоминаниями о писателе:
Осенью 1919 года он совершил самую большую ошибку, какую когда-либо совершал за свою жизнь: перешел советскую границу и стал эмигрантом.
Эти последние воспоминания рисуют еще один облик Куприна — печальный и грустный:
В 1937 году Куприн возвратился на родину такой изможденный и хилый, что его невозможно было узнать, словно его подменили. В этом немощном, подслеповатом человеке с такой тоненькой шеей, с таким растерянным, изжелта-бледным лицом не осталось ни единой черты от того Куприна, какой запечатлен в его книгах.
Эти строки во многом перекликаются с впечатлениями Бунина, встретившего Куприна на улице Парижа. Куприн обнял его «с такой трогательной нежностью, с такой грустной кротостью», что у того «слезы навернулись на глаза». Куприн возвращается на родину для того, чтобы умереть на родной земле: жить ему оставалось меньше года. Одиночество, тоска и, наконец, «горькая, безысходная бедность».
«Я изнемогаю без русского языка...» — признается Куприн в письме И. Е. Репину.
И это только одна из глав книги Чуковского. Там же вы найдете главы о Горьком, Короленко, Андрееве, Сологубе, Ахматовой, Гумилеве, Маяковском, Луначарском, Алексее Толстом, Пастернаке, Тынянове, Зощенко, Макаренко, Репине и других.
В журнале «Русский вестник» Н. Я. Стечкин один из первых выступил в негодованием в адрес пьесы М. Горького «На дне»:
Нельзя не пожалеть того общества, которое в полном оголтении самосознания, в забвении своих устоев, своих верований, в растлении нравственности, рвется, как римская толпа времен цезарей, ко всякой новинке и рукоплещет в неистовстве смраду, грязи, разврату, революционной проповеди, сладострастно обтирается, когда ему плюют в лицо со сцены босяцкими устами, в то время, как сам босяцкий атаман, Горький Максим, ударами пера, как ударами лома, рушит и самую почву, на которой стоит это общество.
Какой вредный писатель! Какие жалкие, слепые поклонники, читатели и зрители.
Разумеется, цензура в 1900-е годы не могла пропустить такой пьесы. Уж очень многое было в ней правдой. Разрешили лишь потому, что надеялись на ее «решительный провал». Но провала не случилось: постановки обрели невероятную славу не только в России, но и за рубежом. В Берлине ее поставил Макс Рейнхард, там она была сыграна порядка 500 раз.
А что в России? В России Горький попал под наблюдение полиции. Дело в том, что он был знаком с рабочим-революционером Федором Афанасьевым: они были сожителями в 1892 году. Когда на Афанасьева завели судебное дело и пришли с обыском в его квартиру в Тифлисе, то нашли фотографию мужчины в черном костюме, а на обороте надпись: «Дорогому Феде Афанасьеву на память о Максимыче». Так Горький попал под подозрение. Его сразу переправили из Нижнего Новгорода в Тифлис, посадили в тюрьму. Найденные у него записи, заметки, письма изъяли для пристального изучения. Интересно, что находясь в заключении, художник пишет жене: «„Гиббона“ скоро прочту». Он имеет в виду «Историю упадка Римской империи» Эдварда Гиббона. Уж очень она напоминала ему упадок его собственной империи...
Ложусь, по обыкновению, поздно. В камере всю ночь, до утра, горит лампа, — это, я думаю, сделано для того, чтоб ключник мог, взглянув в окошечко, устроенное в двери, видеть, не перепиливаю ли я решёток в окнах или не собираюсь ли повеситься. Я не хочу ни того, ни другого, тем более, что решётки чертовски толстые, под окном ходит часовой, а вешаться — не на чем.
Допросы Горького не дали никаких результатов: связать его деятельность с «делом» Афанасьева не получалось. И потому писателя освободили. Однако после подобного инцидента «внимание» власти к фигуре Горького только усилилось.
Например, в 1900-е годы Горький подарил революционерам мимеограф — специальное устройство для тиражирования листовок. Полиции донесли об этом, после чего вновь последовал арест. На этот раз Горького спас Л. Толстой, который написал другу министра внутренних дел письмо:
Ко мне обратились жена и друзья А. М. Пешкова (Горького), прося меня ходатайствовать, перед кем я могу и найду возможным, о том, чтобы его, больного, чахоточного, не убивали до суда и без суда содержанием в ужасном, как мне говорят, по антигигиеническим условиям нижегородском остроге. Я лично знаю и люблю Горького не только как даровитого, ценимого и в Европе писателя, но и как умного, доброго и симпатичного человека. Хотя я и не имею удовольствия лично знать Вас, мне почему-то кажется, что Вы примете участие в судьбе Горького и его семьи и поможете им, насколько это в вашей власти.
Вместе с Толстым за Горького вступилась и русская общественность. Писателя освободили и перевели под домашний арест: в его квартире всегда будет находиться полицейский. Это обстоятельство превратило квартиру Горького в целый культурный центр: его посещали Чехов, Бунин, Андреев, Михайловский, Шаляпин и другие.
У меня на столе всегда много карандашей. Когда я что-то пишу, то беру в руки именно карандаш, а не ручку: мне им писать приятнее и удобнее. Почему-то всегда предпочитал карандаш ручке, сам не знаю почему.
Особенное удовольствие: точить карандаши. Кому-то покажется, что это трата времени вникуда, но в одном я уверен точно: заточка карандашей наводит порядок в голове. Это занятие приостанавливает всю окружающую тебя суету и вынуждает спокойно обо всем подумать.
Запутался, сбился, растерялся — точи карандаши.
У «Кинопоиска» стандартная карточка представления персон, из-за чего многие из них выглядят несуразно. Вот, например, Лев Толстой-сценарист и его «лучшие сериалы».
Многие из вас знают художника по имени Рембрандт (1606—1669). Наверняка вы видели самые известные его творения. Например, «Ночной дозор», или «Возвращение блудного сына», или «Пир Валтасара». Если не видели, то обязательно взгляните на эти шедевры. Я хочу рассказать об одной из малоизвестных его работ — «Избиение святого Стефана» (1625).
Стефан — первый христианский мученик. За это его и назвали Стефаном Первомучеником. Синедрион (в то время — высшее религиозное учреждение) приговорил его к избиению камнями за утверждение, что Бог живет вне храмов. Его слова на слушании были восприняты как предельное богохульство (слушающие даже закрывали уши и заглушали речь Стефана криками). Рембрандт запечатлел момент, когда толпа обступила мученика. Убийцы уже занесли над ним камни, которые проломят череп и кости.
Двадцатью годами ранее немецкий художник Адам Эльсхеймер написал картину на тот же сюжет с таким же названием. В этом совпадении нет ничего необычного, ведь мы имеем дело с одним из самых распространенных библейских сюжетов. Поражает другое: Рембрандт не мог видеть картины Эльсхеймера. Максимум — он мог видеть гравюру с нее, на которой не было бы распределения света и тени. Удивительно, что Рембрандт воспроизвел тот же световой треугольник, похожий на луч прожектора от верха картины (от Бога, который посылает к Стефану ангела) к мученику. Перед нами не только сюжетная перекличка, но композиционное родство двух шедевров. Взгляните на картину Эльсхеймера, чтобы увидеть эту перекличку света и тени, рождающую сияние духовного света.
Рембрандт пишет картину несколько месяцев словно затворник. Ему 19 лет. Он замерзает от холода в мастерской на ледяном чердаке. В перерывы он греется у камина. И всё это — в стране, которая изгнала святых из своих молитв, в стране, в которой запретили иконы. Удивительным образом древний сюжет о мученике Стефане начинает «мерцать» трагической современностью. Еще мгновение и произойдет убийство. Убийца уже занес камень над жертвой. Что может быть ужаснее убийства? Ужаснее то, что зрители вокруг спокойны. Для них это не убийство, а правосудие. Они обмануты властью и сами того не ведая становятся преступниками, думая, что исполняют божественную волю...
Один из самых распространенных образов в древнерусской литературе — архетип беса. Беса легко узнать. Его суть заключается в разнонаправленных действиях. Бес может действовать в обоих направлениях одновременно: и строить, и разрушать. Вспомните, например, «Житие Феодосия Печерского». Мне порой кажется, что вся бесовская суть правительственных кругов становится особенно ясной с учетом этого древнего контекста: один закон сменяется другим порядком, который ему же противоречит. Внимательное перечитывание древнерусской литературы открывает образ современного дурака-беса, у которого дело опережает мысль.
Несколько раз натыкался на интервью с А. А. Тахо-Годи и решил, что стоит поделиться им с вами. В этом интервью вдова известного философа А. Ф. Лосева высказала те проблемы, которые сегодня необходимо повторять и проговаривать особенно часто.
